На земле живых

Хамал совершенно не постигал причин этого переполнявшего его ликования и, понимая, что Риммон и Ригель несчастны, считал это ощущение собственного счастья предательством по отношению к ним. Привычно пытаясь продумать происходящее, он натыкался на пустоту. Погибли Нергал и Мормо? Слов нет, ни малейшей симпатии он к ним не испытывал, и огорчаться из-за их смерти не собирался. Но вовсе не это было причиной его радости. Совсем нет. Он и думать о них забыл с той минуты, как все они выбрались из зловонного Зала Тайн. Что же тогда?

Неожиданно Гиллель замер с полуоткрытым ртом.

— Невер! — Морис вздрогнул от неожиданности.

— А … о чём вы думаете?

— О погребении, завтра нужно с утра… постойте. А почему вы спрашиваете? Сами же знаете!

— Не знаю. Ничего не вижу. Ровным счётом ничего. И ваши мысли не вижу, Эммануэль, — заметил он вошедшему Ригелю.

— А почему?

— Не знаю.

— Хамал помедлил и вдруг метнул в Невера пробку от бутылки. Ударившись о плечо Мориса, она упала к его ногам.

— И ваша хвалёная неуязвимость тоже трещит по швам.

— Вами хвалёная, — счёл нужным подчеркнуть Невер.

— Мне она всегда была … несколько в тягость.

— Сейчас придёт служанка Эстель. Она омоет тела.

— Эммануэль тяжело вздохнул и почти рухнул на диван.

— Отец Бриссар сказал, что отпоёт их завтра в два, после обедни у него ещё крестины в городке.

Эммануэль выглядел больным и потерянным, черты обострились, глаза запали и казались сплошь чёрными. Но на Невере, как отметил Хамал, прошедшая ночь не оставила иных следов, кроме ожогов. Он был утомлён и изранен, но в его глазах отрешённо голубело весеннее небо.

Проснувшись на рассвете, Хамал увидел Христа, обмывающего ноги апостолу Петру. Ох, и померещится же! В тёмном углу на коленях стоял Эммануэль, снимая повязку с обожжённой ноги Мориса. Гиллель потянулся, отчего всё тело сковало болью: вчерашний вечер и ночь напоминали о себе. Но вчерашняя радость не ушла, осталась с ним.

Риммон лежал, как и накануне, не подавая признаков жизни, но руки его потеплели. Вокруг его глаз темнели круги. Хамал приложил к его лицу смоченное водой полотенце, и тот зашевелился. Ригель сказал, что пойдёт к Причастию. Морис на минуту удержал его, попросив промыть глаза Риммону, и Эммануэль безмолвно повиновался. Веки Сирраха запеклись, и глаза тускло светились в их узких прорезях. Увлажнённые Эммануэлем, они утратили красноту, воспаление стало спадать.

Ригель направился в храм, а Невер и Хамал решили накормить Риммона и привести его после службы в притвор к гробам. Есть Риммон ничего не стал, но несколько глотков коньяка чуть скрасили его смертельную бледность. Через час он смог подняться сам, прошёл, чуть пошатываясь, по комнате и остановился.

— Пойдёмте в храм.

— Невер и Хамал молча двинулись за ним.

Месса закончилась. Эммануэля они нашли в притворе, сидящим в изголовье гробов. Лица покойниц были фарфоровой белизны, горло Эстель прикрыли белым шарфом, но страшный кровавый шрам сбоку всё же был заметен. Её служанка тихо вздыхала в неосвещённой нише нефа, прикрыв глаза платком и мерно раскачиваясь из стороны в сторону. Золотые лампады горели перед ликом Христа, отражаясь бликами на складках гробовых покровов.

Трое вошедших сели рядом. Хамал опасался истерики Риммона, но тот сидел, словно окаменевший. Обе створки двери, выводящей из храма, тихо распахнулись. Вошли куратор и профессор Вальяно. Эммануэль встал и, подойдя им навстречу, обессилено прислонился лицом к плечу профессора.

Голос Эфраима Вила, негромкий и грудной, заставил его вздрогнуть.

— Ну, зачем такие скорби, Ригель? — Эммануэль недоумённо взглянул на него. Куратор никогда не обращался к нему, не произносил его имени, даже походя. Между тем Эфраим Вил продолжал, — вам ведь ничего не стоит вмешаться в Божий Промысел. Одна… всего одна ваша молитва — и любая из них вернётся к жизни. Одна из них, — насмешливо уточнил он и усмехнулся.

Его голос отчётливо и резко прозвучал под сводами храма. Странно, но проступивший в словах Вила сарказм казался не иронией, — но злой издёвкой и пароксизмом злобы. Что он, Ригель, сделал куратору, чтобы тот так шипел на него? Эммануэль недоумевал, но тут до него, несколько заторможенного из-за тягостных событий и усталости, стал доходить смысл сказанного. Куратор бредил?

Риммон с трудом поднялся и застыл, глядя на Эммануэля.

— Твой дар, дар великий и страшный, дар дьявольский, мой мальчик, исцеление болящих и воскрешение мёртвых.

— В негромко произнесённых словах заговорившего Вальяно Эммануэлю, и уже не в первый раз, послышались интонации аббата Максимилиана.

— Ты можешь сделать это.