В элитарный университет Меровинг на юге Франции прибывают тринадцать студентов из разных стран Европы. С виду это обычные юноши и девушки, и многие из них даже не подозревает, что все они — оборотни из проклятых родов, и каждый наделен особым демоническим даром. Все они имеют на теле знак сатаны, клеймо дьявола, но им неизвестно, что это означает.
394 мин, 55 сек 19688
Риммон замер, как истукан, потом сделал два шага вперёд и, рухнув на колени, пополз к Эммануэлю. Ригель в ужасе попятился. Он не сразу осмыслил сказанное Вальяно — настолько нелепым и не имеющим к нему никакого отношения оно показалось. Он — может… воскрешать умерших? Это — безумие. Кто смеет вмешиваться в Божий промысел? Дьявольское ли это? Конечно. Это не от Бога. Но… тут в сказанном вдруг проступил и иной, ускользавший, как вода меж пальцев, потаённый и не обретённый им пока смысл. «Ты можешь сделать это»…. Он может? Что? Может суметь, может дерзнуть, может иметь право?
Эммануэль всмотрелся в бездонные глаза Вальяно.
— Что … это значит?
— Если … ты решишься на это, — жизнь воскресшей будет стоить твоей жизни, мой мальчик.
Риммон остановился, вцепился бледными, костлявыми, скрюченными пальцами в волосы и — заскулил. Всех передёрнуло. Эммануэль бросил взгляд на Мориса. Тот с ужасом смотрел на Ригеля и умоляюще качал головой. Хамал взглянул на гробы, перевёл взгляд на Эммануэля, потом на Вальяно и побелел. Риммон продолжал скулить.
— Nolite flere: non est mortua puella, sed dormit… [43] — почему-то в евангельской цитате куратора Эммануэлю снова послышались издевка и вызов.
Эммануэль наконец всё понял. Но, если так… Он задумался. Он умрёт, а она будет жить. Ценой своей жизни он может спасти Сибил. Почему он решил, что это — не от Бога? «Нет больше той любви, чтобы положить душу свою за други своя»… Эммануэль глубоко, всей грудью, вздохнул. Вот она, Вечность. Он только что причастился Господу. Он сделает это. Ригель посмотрел на гробы. Сиррах уже не скулил, а как-то жутко завывал, надрывно и надсадно. Это мешало плавному течению мыслей Эммануэля, вторгаясь в них мучительным и надрывным диссонансом.
Если Сибил будет жить, она … будет любить. Эммануэль повернул голову. Невер, отвернувшись от него, стоял на коленях, обнимая подножие статуи Богоматери и что-то исступлённо шептал, запрокинув голову к лику Пречистой Девы.
Бессмыслица.
«Одна из них»… Фигура хрупкого Хамала едва различалась в тени арочного пролёта. Сиррах то умолкал на мгновение, то, задыхаясь, надсадно всхлипывал. Эммануэль поморщился. Стенания Сирраха надрывали его душу. Когда скулят люди, подобные Риммону, это невыносимо. Ригель на мгновение замер между двумя гробами, вздохнул, закрыв ладонями глаза и заткнув уши, помедлил несколько минут. Все звуки ушли, но ему всё равно казалось, что он слышит плач Риммона.
Потом все смолкло. Исчезли цвета, померкли воспоминания. Ушла куда-то вдаль бледная Сибил, ставшая почти призрачной, за ней медленно уходили Риммон и Хамал, шаг за шагом отступал и тускнел Морис, но его глаза долго мерещились Эммануэлю. Потом погасло все.
Воцарившийся мрак не был пугающим, просто это была беззвёздная и безлунная ночь. «Умереть, уснуть. Уснуть! И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность. Какие сны приснятся в смертном сне, когда мы сбросим этот бренный шум? Вот что сбивает нас»… Но шума не было. Здесь надо было понять что-то. Что? Зачем ему даны эти минуты тишины перед исходом в Вечность? Перед исходом? Ригель удивился. Значит, он уже твёрдо решил, что он сделает это. Он был готов к смерти.
Эммануэлю оставалось лишь выбрать — за кого умереть. Странно, но и это утратило важность. Утратило важность все. Всё? Он закрыл глаза, что в общем-то было глупым, — кругом и без того была кромешная темнота. Странно, но во тьме вдруг стал проступать свет. Он приближался. Это были ушедшие во мрак. Отец Максимилиан, Морис, Хамал, Риммон — он был в гостиной накануне экзамена, грезил об Эстель, пока они с Хамалом препирались. Ригель помнил его тогдашнее лицо. Он открыл глаза — и темнота вдруг исчезла. Он стал различать ниши храмовых притворов, алтарь, золото светильников… Он понял. Жить должна Эстель. Пусть осуществится Любовь. Единственная — взаимная, среди всего того нагромождения смертей, бывших — и его будущей, коим им довелось быть свидетелями. Он уходит, но — «мир должен быть населён»… Свет проступил ярче, полоснул по глазам. Ригель по-прежнему стоял между двумя гробами — и теперь, не колеблясь, даже излишне торопливо — сделал шаг к гробу Эстель. Прикоснувшись рукой к ледяным пальцам покойной, он попросил у Господа, если такова воля Его, жизни для неё.
Где-то на хорах зазвенел хорал, хотя храм был пуст.
Хамал зачарованно смотрел, как страшный кровавый след на шее Эстель начал исчезать и пропал, щеки порозовели, а голубые глаза испуганно заморгали. Она что-то попыталась произнести, но не смогла. Риммон, сквозь слёзы взглянувший на лицо Хамала, увидел на нём, как в зеркальном отражении нечто, отчего вздрогнул всем телом, потом опираясь обожжёнными руками о плиты пола на коленях дополз до гроба и, чуть не перевернув его, шатаясь, встал. Оглядев воскресшую безумными глазами, несколько секунд моргал, потом снова пошатнулся, но, поддержанный Вальяно, не упал, а вцепился в испуганную Эстель.
Эммануэль всмотрелся в бездонные глаза Вальяно.
— Что … это значит?
— Если … ты решишься на это, — жизнь воскресшей будет стоить твоей жизни, мой мальчик.
Риммон остановился, вцепился бледными, костлявыми, скрюченными пальцами в волосы и — заскулил. Всех передёрнуло. Эммануэль бросил взгляд на Мориса. Тот с ужасом смотрел на Ригеля и умоляюще качал головой. Хамал взглянул на гробы, перевёл взгляд на Эммануэля, потом на Вальяно и побелел. Риммон продолжал скулить.
— Nolite flere: non est mortua puella, sed dormit… [43] — почему-то в евангельской цитате куратора Эммануэлю снова послышались издевка и вызов.
Эммануэль наконец всё понял. Но, если так… Он задумался. Он умрёт, а она будет жить. Ценой своей жизни он может спасти Сибил. Почему он решил, что это — не от Бога? «Нет больше той любви, чтобы положить душу свою за други своя»… Эммануэль глубоко, всей грудью, вздохнул. Вот она, Вечность. Он только что причастился Господу. Он сделает это. Ригель посмотрел на гробы. Сиррах уже не скулил, а как-то жутко завывал, надрывно и надсадно. Это мешало плавному течению мыслей Эммануэля, вторгаясь в них мучительным и надрывным диссонансом.
Если Сибил будет жить, она … будет любить. Эммануэль повернул голову. Невер, отвернувшись от него, стоял на коленях, обнимая подножие статуи Богоматери и что-то исступлённо шептал, запрокинув голову к лику Пречистой Девы.
Бессмыслица.
«Одна из них»… Фигура хрупкого Хамала едва различалась в тени арочного пролёта. Сиррах то умолкал на мгновение, то, задыхаясь, надсадно всхлипывал. Эммануэль поморщился. Стенания Сирраха надрывали его душу. Когда скулят люди, подобные Риммону, это невыносимо. Ригель на мгновение замер между двумя гробами, вздохнул, закрыв ладонями глаза и заткнув уши, помедлил несколько минут. Все звуки ушли, но ему всё равно казалось, что он слышит плач Риммона.
Потом все смолкло. Исчезли цвета, померкли воспоминания. Ушла куда-то вдаль бледная Сибил, ставшая почти призрачной, за ней медленно уходили Риммон и Хамал, шаг за шагом отступал и тускнел Морис, но его глаза долго мерещились Эммануэлю. Потом погасло все.
Воцарившийся мрак не был пугающим, просто это была беззвёздная и безлунная ночь. «Умереть, уснуть. Уснуть! И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность. Какие сны приснятся в смертном сне, когда мы сбросим этот бренный шум? Вот что сбивает нас»… Но шума не было. Здесь надо было понять что-то. Что? Зачем ему даны эти минуты тишины перед исходом в Вечность? Перед исходом? Ригель удивился. Значит, он уже твёрдо решил, что он сделает это. Он был готов к смерти.
Эммануэлю оставалось лишь выбрать — за кого умереть. Странно, но и это утратило важность. Утратило важность все. Всё? Он закрыл глаза, что в общем-то было глупым, — кругом и без того была кромешная темнота. Странно, но во тьме вдруг стал проступать свет. Он приближался. Это были ушедшие во мрак. Отец Максимилиан, Морис, Хамал, Риммон — он был в гостиной накануне экзамена, грезил об Эстель, пока они с Хамалом препирались. Ригель помнил его тогдашнее лицо. Он открыл глаза — и темнота вдруг исчезла. Он стал различать ниши храмовых притворов, алтарь, золото светильников… Он понял. Жить должна Эстель. Пусть осуществится Любовь. Единственная — взаимная, среди всего того нагромождения смертей, бывших — и его будущей, коим им довелось быть свидетелями. Он уходит, но — «мир должен быть населён»… Свет проступил ярче, полоснул по глазам. Ригель по-прежнему стоял между двумя гробами — и теперь, не колеблясь, даже излишне торопливо — сделал шаг к гробу Эстель. Прикоснувшись рукой к ледяным пальцам покойной, он попросил у Господа, если такова воля Его, жизни для неё.
Где-то на хорах зазвенел хорал, хотя храм был пуст.
Хамал зачарованно смотрел, как страшный кровавый след на шее Эстель начал исчезать и пропал, щеки порозовели, а голубые глаза испуганно заморгали. Она что-то попыталась произнести, но не смогла. Риммон, сквозь слёзы взглянувший на лицо Хамала, увидел на нём, как в зеркальном отражении нечто, отчего вздрогнул всем телом, потом опираясь обожжёнными руками о плиты пола на коленях дополз до гроба и, чуть не перевернув его, шатаясь, встал. Оглядев воскресшую безумными глазами, несколько секунд моргал, потом снова пошатнулся, но, поддержанный Вальяно, не упал, а вцепился в испуганную Эстель.
Страница 106 из 112
