На земле живых

Грандье, видя, что выдвинут в качестве главного обвиняемого, понял, в какую беду попал. Он поспешил подать жалобу, что его оклеветали. Его заступником оказался кардинал, монсеньор де Сурди. Он оправдал Грандье и запретил патеру Миньону производить дальнейшие экзорцизмы, поручив их патеру Барре. Сверх того запретил кому бы то ни было вмешиваться в дело.

Но народная молва росла. Вести о луденских происшествиях дошли и до Парижа. Всемогущий кардинал Ришелье узнал, что самонадеянный и дерзкий патер написал на него ядовитый пасквиль. Из переписки, захваченной у Грандье, его авторство, раньше только подозревавшееся, было установлено. Раздражённый Ришелье отнёсся к своему обидчику без всякой пощады. Вероятно, по его наущению король командировал в Луден провинциального интенданта Лобардемона. Тот взялся за своё поручение тем с большим усердием, что одна из наиболее пострадавших урсулинок доводилась ему родственницей.

Первым делом он арестовал Грандье. Созвали целую комиссию врачей, чтобы изучать припадки бесноватых. Урбан отказался отвечать на обвинения. А чрезвычайно важной обличительной статьёй колдуна служили «печати дьявола», особые знаки на теле колдуна, чаще всего анестезированные места, где не ощущалось боли. И вот дьяволы устами своих жертв показали, что на тело Урбана они наложили несколько таких печатей; консилиум врачей проверял эти дьявольские изветы и, увы, они оправдались: у Урбана нашлось четыре нечувствительных участка на теле. «In diabus natibus circa anum et duobus testiculis», сказано в протоколе освидетельствования.

Риммон слегка наморщил лоб, пытаясь перевести латинскую фразу, а Хамал просто тихо хихикнул.

— Ну, переведите же, господа! Где это? — Риммон знал латынь куда лучше книг Брентано и Новалиса, но этого не понимал.

— Что, отцы-иезуиты вам этого не говорили, Сиррах? — насмешливо проронил Хамал, — как же это? Говорят, что они дают своим подопечным прекрасное знание латыни.

— Я вообще-то всё понимаю, но такого не припомню, — растерянно пробормотал Риммон.

— На двух ягодицах вокруг анального отверстия и на обоих тестикулах, сиречь, яичках, — сжалился над ним Невер, видя, что Эммануэль твёрдо намерен ограничиться только латинской цитатой, а Хамал давится смехом и тоже ничего переводить для Сирраха не собирается.

Брови Риммона взлетели над заблестевшими глазами.

— Как интересно, господа… — Было решено поставить Урбана на очную ставку с одержимыми, — продолжал меж тем Эммануэль.

— Она состоялась в церкви, в присутствии многочисленной публики. Ввели одержимых. Один из священников обратился к народу с увещанием «вознести сердца к Господу и принять благословение владыки», епископ возвестил, что церковь обязана прийти на помощь к одержимым и изгнать из них бесов. Вслед за тем, обращаясь к Грандье, велел ему прочитать над одержимыми молитвы. То есть Урбану предписывали изгнать им же напущенных бесов.

Грандье принял из рук монаха требник и, поклонившись земно епископу, просил его благословения начать экзорцизмы. Когда епископ дал своё благословение и хор грянул «Veni Creator», Грандье спросил у епископа, кого он должен отчитывать? Епископ указал ему на толпу одержимых дев. Грандье на это заметил, что коль скоро церковь верит в одержимость, то и он должен в неё верить, но он сомневается, можно ли человека сделать одержимым помимо его воли? Тогда со всех сторон поднялись крики о том, что Урбан еретик, потому что отрицает положения неоспоримые, принятые Церковью и одобренные Сорбонной. Грандье возразил, что он не выдаёт своего мнения за окончательное, сомнение не есть ересь, ибо ересь есть упорство в своём мнении, противном церковному учению. Если же он теперь решился высказать это сомнение, то затем, чтоб из уст епископа услышать, что он, совершая экзорцизмы, не совершит ничего противного учению церкви.

По окончании этих переговоров к Урбану подвели одержимую сестру Екатерину, девицу простого звания, совсем необразованную. Избрали её именно потому, что она несомненно не знала не только латинского языка, но и по-французски читать не умела.