На земле живых

Но одно Нергал всё же хотел понять — просто из любопытства. Риммон ещё до их склоки жаловался, что эта лярва Лили чуть не угробила его. Уверял, что она высосала его как лимон, и он неделю не мог даже сжать ладони в кулаки. Полнейшее-де бессилие. Бред. Сам Нергал ничего не почувствовал. Впрочем, то, что Риммон недели за две до Чёрной Мессы и в самом деле был похож на мумию, Нергал заметил.

Ну, хорошо, допустим, она и вправду — лярва. Хм, неужели мир так ужасен? Даже не верится. Die Ideale sind zerronnen! Die Welt geht auseinander wie einer fauler Fisch![38] Хм. Лярва. Впрочем, почему бы и нет? Хо, постойте-ка, а Мормо-то кто? Стоит ли удивляться, что две пиявки были без ума друг от друга, и вампир сходит с ума по лярве? Но так ли это?

Повод спросить был вполне подходящий.

— А что тебя так привлекало в Лили? — Фенриц постарался вложить в свой вопрос всю искренность и благожелательность, на какие только был способен.

Мормо смерил его взглядом. Объяснить этого он не мог и сам. Август чувствовал странное внутреннее родство с этой женщиной, которая подчинялась ему как сильнейшему, но сохраняла необъяснимое демоническое очарование и постоянную страстно возбуждавшую его неуловимую опасность. Но втолковать всё это толстокожему и примитивному Нергалу было невозможно.

Мормо отделался пустой фразой.

— Без неё мессы скучны.

— Но его лицо, передёрнувшееся нервной судорогой, сказало Фенрицу куда больше, чем хотел Мормо.

Да-да. Две пиявки. Родство, стало быть, душ! Das ist des Pudels Kern! Вот где, стало быть, собачонку-то закопали! Что ни говорите, а это любовь! Нергал галантно улыбнулся и выразил готовность оказать Мормо максимальное содействие.

Хамал в последующие дни был молчалив и мрачен. Часами просиживал в риммоновых апартаментах у окна спальни, уставившись в пустоту. Все попытки друзей расшевелить его не имели успеха. Он явно избегал любых разговоров и только внимательно выслушал Сирраха, рассказавшему ему о своём разговоре с Вальяно. Несколько раз переспрашивал. И несколько раз порывался пойти к Вальяно сам. Но останавливался. При этом постоянно изумлял друзей щедростью, заказывая самые изысканные ужины, какие только были доступны в замке.

Слуги уставляли стол тарелками с черепаховым супом, турецкими маслинами, чёрной икрой, зернистой и паюсной, копчёными франкфуртскими колбасками, дичью, трюфелями, ароматными шоколадными кремами и пудингами. Пили из бокалов дымчатого хрусталя лиманское, тенедосское, русильон, валь-де-пеньяс и портвейн, а после кофе с ореховым ликёром потягивали портер. При этом сам Гиллель с трудом съедал несколько маслин и проглатывал несколько ложек супа. Зато Рантье, не веря своему счастью, каждый вечер в восторге повизгивал перед огромной грудой костей, сваленных в его миску.

Между тем, поразмыслив над сказанным ему Вальяно, Риммон на следующий день встретился с отцом Бриссаром и провёл с ним около часа. Друзья решили, что он обсуждал предстоящее венчание с Эстель, и не задали ему никаких вопросов. Риммон тоже предпочёл ничего никому не говорить. В полутёмном коридорном пролёте он что-то снова тихо спросил у Вальяно. Тот внимательно взглянул на него и что-то долго объяснял. Внимательно выслушав его, Сиррах кивнул и растворился в темноте коридора.

С тех пор он пребывал в превосходном расположении духа.

Во второй половине февраля неожиданно наступила оттепель.

На прогалины хлынули весенние лучи, растопившие снег. В воздухе столь ощутимо запахло весной, что даже Хамал взбодрился и не стал противиться уговорам Риммона устроить прогулку. Эммануэль горячо поддержал их — зима выдалась снежной и тягостной, холода порядком поднадоели, весенний воздух опьянял его. Невер заколебался, узнав, что Сибил и Эстель собрались с ними. Всё время, прошедшее со дня рождения Эстель, Сибил избегала Мориса. Сам он хотел было попытаться объяснить ей своё поведение, но щекотливость темы возможного разговора и внутренняя напряжённость мешали ему.

Морис искренне не понимал эту странную девицу. Как могла она, видя внимание и любовь к ней Эммануэля — не ответить ему восторженной и благодарной любовью? Как могла она не оценить красоты его души? Невер почему-то искренне видел в этом оскорбление и, думая о Сибил, неизменно чувствовал, как закипают в душе обида за друга и раздражение. В итоге Морис решил пустить всё на самотёк, искренне надеясь, что Сибил всё же со временем обратит внимание на Эммануэля. Но при этом — в глубине души — Невер совсем не хотел этого, считая, что его друг заслуживает лучшего, чем девица, шарахающаяся в потёмках по мужским спальням. А то, что это была его собственная спальня, в глазах Невера только усугубляло ситуацию.

В итоге все шестеро собрались у Конюшенного двора. Риммон усадил Эстель и Сибил в свою карету, туда же нырнул и Хамал. Невер оседлал для Эммануэля свою лошадь, сам же воспользовался лошадью Гиллеля. Рантье увязался следом за ними, и небольшая кавалькада медленно двинулась вдоль серых скал по дороге.