На земле живых

Остановились у излёта морской лагуны в нескольких милях от замка. Все разбрелись по берегу, где то и дело натыкались на небольшие пещеры в провалах и расселинах прибрежных скал. В одной из пещерок, в двух футах от земли, по скальному склону, звеня, стекал ручей. У входа, закрытая с трёх сторон от ветра, уже зеленела молодая трава. Невер прикоснулся к мягким стебелькам, на которых, словно бриллианты, искрились капли воды, и приник к ладони губами.

— Вдали от лазоревок, стад, крестьянок, Там, где не верезг вокруг, а — вереск, Я пил пополудни зелёный плеск — как тёплое зелье, туман пролеска.

Исток Уазы, оазис приманок — Бессловесные вязы, притихший лес.

Что зачерпнуть я мог из тумана?

Глоток — золотой, постылый и пресный.

И впрямь, уж какой из меня пропойца!

Потом гроза наползла на закат.

Я видел, в ночи роятся и строятся Пространства среди голубых колоннад.

И плеск, сквозь песок просочившись, канул, А тучи в лужи бросали град… Ловец жемчужин, искатель кладов — Какою жаждой я был объят! — … Мягкий голос Эммануэля, читавшего Рембо, прозвучал под сводами грота с каким-то странным, щемящим надломом. Невер улыбнулся Эммануэлю, и тот ответил ему грустной улыбкой. Морис опустил глаза и задумался о странностях того избирательного сродства, которое так влекло его — к Эммануэлю, Эммануэля — к Сибил, а Сибил — к нему самому.

Весенний воздух взбодрил и опьянил Гиллеля. Впервые за последние дни его перестало обременять мучительное осознание его несчастья, он расслабился и чуть успокоился. Наблюдая, как на подступах к пещерке весело дурачится Эстель, изображая престарелую примадонну местного театрика, они с Сиррахом хохотали над её пародией, а Рантье звонко лаял.

Потом Эстель, радуясь как ребёнок, нашла на горном склоне под снежным настом маленький жёлтый шафран. Хамал опознал в нём crocus chrysanthus, и Невер с улыбкой вставил его в петлицу сюртука Риммона. Ещё один такой же цветок нашёл неподалёку Эммануэль. Он поднял глаза, ища Сибил, но та, заметив его движение, резко отвернулась и начала спускаться по тропинке по склону. Риммон, неожиданно что-то поняв, закусил губу. Хамал опустил глаза и вздохнул. На лице Невера, проводившего Сибил глазами, обозначились скулы.

Цветок в поникшей руке Эммануэля скорбно склонил крохотную жёлтую головку.

Не безумие — проклятие Тота.

Над золотыми медовыми сотами кружились нетопыри, распевая хором надтреснутым козлетоном арии из «Риголетто». Он сходил по ступеням с ума, и черными воротами заходил в Августу Тревирорум. Невыносимое иго индигового неба вдруг разорвал синагогальный гимн. Он стоял в темных лавровых зарослях, а звёздные всполохи, виясь меандрами, отражались в зеркальной чешуе жутких набальзамированных саламандр… Он, яростно размахиваясь, бичевал человека, но удары багровыми рубцами горели на его плечах. Небо было перечёркнуто крестообразно и распадалось на четыре части. Он чувствовал беду и, наконец, все понял. Бог был распят и умер. Все было кончено. Бесповоротно. Обвив плащаницей, Его погребали. Пальцы Хамала тщетно искали перила, зелёный нефрит напольных плит был залит алой кровью, и память не сохранила каких-то самых важных, спасительных молитв.

… Он шёл по карнизу. Внизу плотоядно скалилась волки, Квинтилий Вар возвращал легионы. Бог читал Талмуд стоя, и заворожённо он, сходя с ума, смотрел, как мужественно и исступлённо любили друг друга Цезарь и Аполлон. Нафабренная челядь сновала с канделябрами, Эрна хохотала, как девка в лупанаре. Воздевая костлявые длани, блуждая впотьмах, истлевшие мумии египетских саркофагов что-то шептали о своих былых и уже никому не нужных страстях… На императорском ложе развалилась Лили, лопоча по-французски. Вверху, над балдахином, прикрывая причинное место хвостом кургузым, парил нетопырь Мормо — красногубый и толстопузый. Император, похожий на профессора Триантафилиди, приставляя к копчику пиявки, повествовал, конфузясь, рыжей Лили о своих интимных проблемах. Клубился чёрный дым, он задыхался в бессилии, и к утру бы умер, умер, умер… Но день был Пасхальный, и Бог уже встал из гроба. И слова молитв вспомнились вдруг, его пальцы нашли перила, и кровь ушла, просочившись в щели напольных плит, и расцвела земля соцветьями мальвы и девясила… Откуда-то издалека ему улыбнулась Эстэр. Как она похорошела в свои семнадцать!… Как же он раньше-то не заметил?

Хамал проснулся и долго в недоумении вспоминал нелепые детали своего сбивчивого и сумбурного сна. В это утро он почти решился пойти к Вальяно, точнее, дал себе слово, что непременно дойдёт до апартаментов профессора. Он уже неоднократно порывался поговорить с ним, особенно после разговора с Риммоном, но каждый раз находились обстоятельства, мешавшие ему.