В элитарный университет Меровинг на юге Франции прибывают тринадцать студентов из разных стран Европы. С виду это обычные юноши и девушки, и многие из них даже не подозревает, что все они — оборотни из проклятых родов, и каждый наделен особым демоническим даром. Все они имеют на теле знак сатаны, клеймо дьявола, но им неизвестно, что это означает.
394 мин, 55 сек 19682
Теперь он, торопливо одевшись, механически завязал галстук, взял, сам не зная зачем, трость и почти бегом устремился к Храмовой лестнице. Вид у него был столь странный, что даже Мормо, столкнувшись с ним в портале, посторонился, а Сиррах, возвращавшийся с Рантье с утренней прогулки, не решился окликнуть его. Остановился он только перед дверью Вальяно и тут с изумлением услышал колокольный звон к заутрени. Неужели ещё так рано?
Хамал глубоко вздохнул, решил было вернуться, но тут дверь тихо распахнулась.
На пороге стоял Рафаэль Вальяно, — в старой мантии с потёртыми обшлагами на рукавах, с небрежно повязанным вокруг шеи сильно поношенным серым шарфом. Хамал оглядел полы своего дорогого чесучового сюртука, свои унизанные перстнями пальцы, изящную инкрустированную серебром трость, и почувствовал себя неловко.
— Гилберт.
— Интонация Вальяно вовсе не была вопросительной.
Гиллелю показалось, что профессор не только ждал его, но и прекрасно знает, зачем он пришёл. Пропустив его к себе, Вальяно указал на глубокое кресло, развёрнутое к камину, но сам садиться не стал, а опершись о каминную полку, на которой возвышалась небольшая деревянная фигура Христа, замер, глядя на Хамала бездонными аметистовыми глазами.
Гиллель забыл все заготовленные слова, смутился и растерялся. Все произошло как-то слишком быстро, он не находил в себе сил собраться с мыслями, что-то сказать, объяснить. Молчание затягивалось.
Неожиданно для него самого Хамала его вдруг затрясло крупной нервной дрожью, он вскочил, попытался что-то проговорить, но не смог. Слезы градом брызнули из его глаз, и он, почти ослепнув, трясущимися руками закрыл лицо. Ноги его подкосились, и Гиллель, содрогаясь, обессилено опустился на пол перед камином. Он не знал и не мог вспомнить, сколько просидел так, умываясь слезами. Рыдания волнами сотрясали его хрупкое тело, плечи тряслись. Рука Вальяно тихо легла на его плечо. Хамал посмотрел сквозь слёзную пелену на профессора и пробормотал:
— Как может простить меня Бог, если я … даже я сам не могу простить себя?
Голос Вальяно был негромким, но Гиллелю показалось, что он проникал сквозь него, звенел и трепетал в ушах.
— Это не страшно. Прощения и достоин только тот, кто ничего себе не прощает.
— Поймите, нет мерзости, которой бы я не сделал, нет греха… — Хамал снова задрожал, — я… я просто… несчастный подлец, и ничего более.
— Понимаю.
— Рука Вальяно мягко гладила плечо Гиллеля.
— Но кто знает грех только по словам, тот и о покаянии и прощении тоже не знает ничего, кроме слов.
— Драма подходит к концу, не так ли, Рафаил? — В опустевшем полутёмном деканате, освещённом только небольшой свечой в медном кенкете, голос Эфраима Вила слышался резко и отчётливо.
— Ну, и кого из этих паяцев спасла милость Божья?
— Вы торопитесь, Эфронимус.
— Вот как? Ну что ж… понаблюдаем. Во всяком случае, вы не выиграли пока ни одного.
— Я не играл.
— Даже так? Но уже совсем скоро — как это там у вас сказано? «И превратятся реки Едома в смолу, и прах его — в серу, и будет земля его горящею смолою: не будет гаснуть ни днём, ни ночью, вечно будет восходить дым её, и протянут по ней вервь разорения и отвес уничтожения. Никого не останется там из знатных её, кого можно было бы призвать на царство, и все князья её будут ничто. И зарастут дворцы ее колючими растениями, крапивою и репейником — твердыни её, и будет она жилищем шакалов, пристанищем страусов»… Поэтично, не правда ли, Рафаил? Кто был этот ваш Исайя? Царедворец, кажется?
— Пророк.
Часть 6. Февральское полнолуние.
Глава 32. Я не герой… Трус умирает много раз до смерти.
— В. Шекспир, «Юлий Цезарь», 11,2 Двадцать второго февраля после лекций внезапно треснуло венецианское зеркало в Главной галерее. Стая воронья с жутким граем опустилась на Центральную башню. Что-то разладилось в старом механизме, и часы Меровинга остановились на одиннадцати сорока пяти.
Хамал занервничал, но день прошёл спокойно. К вечеру Риммона вызвали в деканат вместе с Хамалом, Ригелем и Невером. Эфраим Вил предложил студентам определиться с будущими курсовыми работами и очень долго и выразительно рассказывал о преимуществах своей кафедры — античной истории.
Красноречие его не подействовало. Ригель и Невер специализировались на кафедре Вальяно, Риммон предпочитал Ланери, Хамала пригласили Пфайфер, Уильямс и Триантафилиди. Сам же он накануне на лекции спросил Рафаэля Вальяно, не может ли он писать работу по монументальному труду св. Фомы Аквината «Сумма теологии». Он хотел бы заняться исследованием здравого смысла, над которым надстраивается ярус сверхъестественной догмы. Профессор посмотрел на Хамала и ответил: «Нет». Гиллель побледнел, а Рафаэль Вальяно веско сказал, что Хамал напишет работу по мистике «Opera omnia» блаженного Августина, затронув вопрос о тёмных безднах души и преображающей силе Божественной благодати, которая выводит личность из тождества себе.
Хамал порозовел и с готовностью кивнул.
Хамал глубоко вздохнул, решил было вернуться, но тут дверь тихо распахнулась.
На пороге стоял Рафаэль Вальяно, — в старой мантии с потёртыми обшлагами на рукавах, с небрежно повязанным вокруг шеи сильно поношенным серым шарфом. Хамал оглядел полы своего дорогого чесучового сюртука, свои унизанные перстнями пальцы, изящную инкрустированную серебром трость, и почувствовал себя неловко.
— Гилберт.
— Интонация Вальяно вовсе не была вопросительной.
Гиллелю показалось, что профессор не только ждал его, но и прекрасно знает, зачем он пришёл. Пропустив его к себе, Вальяно указал на глубокое кресло, развёрнутое к камину, но сам садиться не стал, а опершись о каминную полку, на которой возвышалась небольшая деревянная фигура Христа, замер, глядя на Хамала бездонными аметистовыми глазами.
Гиллель забыл все заготовленные слова, смутился и растерялся. Все произошло как-то слишком быстро, он не находил в себе сил собраться с мыслями, что-то сказать, объяснить. Молчание затягивалось.
Неожиданно для него самого Хамала его вдруг затрясло крупной нервной дрожью, он вскочил, попытался что-то проговорить, но не смог. Слезы градом брызнули из его глаз, и он, почти ослепнув, трясущимися руками закрыл лицо. Ноги его подкосились, и Гиллель, содрогаясь, обессилено опустился на пол перед камином. Он не знал и не мог вспомнить, сколько просидел так, умываясь слезами. Рыдания волнами сотрясали его хрупкое тело, плечи тряслись. Рука Вальяно тихо легла на его плечо. Хамал посмотрел сквозь слёзную пелену на профессора и пробормотал:
— Как может простить меня Бог, если я … даже я сам не могу простить себя?
Голос Вальяно был негромким, но Гиллелю показалось, что он проникал сквозь него, звенел и трепетал в ушах.
— Это не страшно. Прощения и достоин только тот, кто ничего себе не прощает.
— Поймите, нет мерзости, которой бы я не сделал, нет греха… — Хамал снова задрожал, — я… я просто… несчастный подлец, и ничего более.
— Понимаю.
— Рука Вальяно мягко гладила плечо Гиллеля.
— Но кто знает грех только по словам, тот и о покаянии и прощении тоже не знает ничего, кроме слов.
— Драма подходит к концу, не так ли, Рафаил? — В опустевшем полутёмном деканате, освещённом только небольшой свечой в медном кенкете, голос Эфраима Вила слышался резко и отчётливо.
— Ну, и кого из этих паяцев спасла милость Божья?
— Вы торопитесь, Эфронимус.
— Вот как? Ну что ж… понаблюдаем. Во всяком случае, вы не выиграли пока ни одного.
— Я не играл.
— Даже так? Но уже совсем скоро — как это там у вас сказано? «И превратятся реки Едома в смолу, и прах его — в серу, и будет земля его горящею смолою: не будет гаснуть ни днём, ни ночью, вечно будет восходить дым её, и протянут по ней вервь разорения и отвес уничтожения. Никого не останется там из знатных её, кого можно было бы призвать на царство, и все князья её будут ничто. И зарастут дворцы ее колючими растениями, крапивою и репейником — твердыни её, и будет она жилищем шакалов, пристанищем страусов»… Поэтично, не правда ли, Рафаил? Кто был этот ваш Исайя? Царедворец, кажется?
— Пророк.
Часть 6. Февральское полнолуние.
Глава 32. Я не герой… Трус умирает много раз до смерти.
— В. Шекспир, «Юлий Цезарь», 11,2 Двадцать второго февраля после лекций внезапно треснуло венецианское зеркало в Главной галерее. Стая воронья с жутким граем опустилась на Центральную башню. Что-то разладилось в старом механизме, и часы Меровинга остановились на одиннадцати сорока пяти.
Хамал занервничал, но день прошёл спокойно. К вечеру Риммона вызвали в деканат вместе с Хамалом, Ригелем и Невером. Эфраим Вил предложил студентам определиться с будущими курсовыми работами и очень долго и выразительно рассказывал о преимуществах своей кафедры — античной истории.
Красноречие его не подействовало. Ригель и Невер специализировались на кафедре Вальяно, Риммон предпочитал Ланери, Хамала пригласили Пфайфер, Уильямс и Триантафилиди. Сам же он накануне на лекции спросил Рафаэля Вальяно, не может ли он писать работу по монументальному труду св. Фомы Аквината «Сумма теологии». Он хотел бы заняться исследованием здравого смысла, над которым надстраивается ярус сверхъестественной догмы. Профессор посмотрел на Хамала и ответил: «Нет». Гиллель побледнел, а Рафаэль Вальяно веско сказал, что Хамал напишет работу по мистике «Opera omnia» блаженного Августина, затронув вопрос о тёмных безднах души и преображающей силе Божественной благодати, которая выводит личность из тождества себе.
Хамал порозовел и с готовностью кивнул.
Страница 100 из 112
