Наизнанку

— Этак мы с Вами вконец рассоримся, Игорь Романович! А ссориться со мной я бы не советовал, да Вы уж в курсе, не так ли? Где бы Вы были сейчас, не приди я Вам на помощь? А? Забыли свой давешний опыт? Запамятовали, куда приводит любознательность? Да и к чему клоните, не пойму… Не то от услуг моих отказываетесь, не то просто капризничаете… Папку что ли у Вас забрать? — Так я заберу. Или сами ее порвите да выбросьте.

— Да ни при чем тут папка! Ну, она меня кормит и поит, греет и одевает. Но для чего? Чтобы потом я сгинул в вашем ГУЛАГе? Я же об этом с Вами беседу и веду!

— Тут я помочь не в силах. Так всё устроено. И чему быть, того не миновать. Примите это как данность и живите дальше. А мне, пожалуй, пора. Думаю, мы друг друга поняли, и на все Ваши вопросы я ответил, хотя мог бы и не затрудняться. Удачи Вам, Игорь Романович! И… знаете еще что… мой Вам совет: бросайте это бесперспективное дело с поисками, разгадками, кроссвордами и ребусами! К хорошему это не приводит, поверьте, я знаю, что говорю. А то ринетесь как Дон Кихот на великанов, а великанов и нет никаких, одни ветряные мельницы, только копья поломаете, да утомитесь. Счастливо оставаться!

С тем Петр Иваныч и покинул раздосадованного господина Костюкова.

«Вот ведь как оно всё… нелепо как-то»… — вяло рассуждал Игорь Романович и привычно посмеивался не то над собой, не то над странной игрой мироздания и чьей-то глупой шуткой над ним, ни в чем неповинным средним гражданином средних же лет. Не то просто посмеивался, от чего с некоторых пор себя удержать не мог. И мысли его вязли в окне, за которым снег лежал беспринципно и бесстыдно, доставляя хлопоты дворнику, прохожим и водителям транспортных средств, и как бы сообщал этот снег, что ему нет дела до человека, который на одно короткое мгновение появляется на свет, чтобы после пропасть и быть забытым, а белое вязкое порывало так и будет ложиться здесь в свое время, а потом пропадать, а потом снова ложиться… И новый дворник будет загребать миллионы снежинок в одну большую кучу до самой весны, а весной будет повсюду грязь, и черная ворона на зеленеющем дереве будет выкрикивать одну и ту же воронью околесицу, и ей тоже всё равно: зима ли, лето ли… А поджарый рыжий кот полезет за ней по стволу, но так и останется без добычи, и пойдет к теплому подъезду, чтобы дождаться какой-то дряхлой бабки, регулярно выносящей бродячим животным подобие пропитания.

Мысли Игоря Романовича становились злее, ненавистнее, он уже на жалел себя, как прежде, а негодовал, прямо ярился и принялся расшвыривать вещи, бить хрупкие предметы интерьера об пол, ломать стулья… Он отправился бы сейчас куда-нибудь к соседу, на улицу, в парк, чтобы расколотить всякому голову, чтобы забыться в безудержном гневе и расправе над первым встречным, но отчего-то подумал, что и ему могут голову повредить. Тогда решил приобрести огнестрельное оружие, но передумал, резонно отметив, что беспорядочная пальба ему тоже с рук не сойдет.

— Вот гады! — ругался он, — Повсюду обложили! Свободу мне дали? И где ваша хваленая свобода? Руки связаны какими-то ограничениями, законами, условностями, как бы охраняющими общественность от меня! А кого они охраняют? Для чего? Чтобы их потом гонобили и гноили? Да они — мясо! Грязное и вонючее! И я — мясо!

И Игорь Романович точно, почувствовал себя куском ростбифа, и будто даже запах ростбифа уловил ноздрями. И в желудке у него что-то заиграло и заурчало. Тогда он быстро оделся и поехал в ресторан. И прежнее как-то отлегло, настроение несколько поднялось, хотя эхо недоброго в нем еще звучало, и по дороге он оббибикал одного водителя, потом другого, а после и пешеходов, переходящих улицу по правилам и на зеленый свет.

Уже сидя за столом, в просторном зале с приглушенным светом и медленной музыкой, Костюков подумал, что надо вписать в папку что-нибудь вроде «быть непобедимым» или«чтобы закон и порядок меня не касались», но после решил, что ничего хорошего из этого всё равно не выйдет, как не вышло с пожеланием быть всегда в настроении, и вообще, с этой папкой нужно бы быть осторожнее, а то и вовсе пользоваться ею только в крайнем случае.

Игорь Романович шел по улице без цели, не глядя вперед, а потупясь, наблюдая только носки своих вышагивающих ботинок и до известной степени чищеный асфальт. В поле зрения попадались какие-то замерзшие плевки, окурки, мусор. В кармане звенели пятаки, и, засунув руку в карман, Костюков обнаружил в нем тоже какой-то мусор, обрывки какие-то, слежавшиеся записки, которые он делал для памяти, еще служа в учреждении. И ему вспомнились дурацкие слова одного из мировых учений: «что внутри, то и снаружи», и в данной ситуации слова оказались на редкость подходящими. И на душе опять же было скверно.

Проходя мимо случайного кафе, он поднял голову и поглядел сквозь прозрачные стекла внутрь, и ему показалось, что он увидел там, среди посетителей, знакомое лицо Петра Иваныча рядом с другим, незнакомым лицом, но подумал, что обознался — мало ли людей похожих? — и продолжал двигаться дальше.