Налара

Войдя по щиколотку в воду и расшвыривая вокруг оранжевые брызги, у берега танцевала девочка лет двенадцати. Она держала над головой туфли с тяжёлой деревянной подошвой, и аккомпанировала себе, выстукивая тот самый мотив, что звучал каждый вечер на главной площади с фонтаном — там обитал скрипач, успевший уже порядком надоесть Отену этой мелодией, но сейчас, в этом сбивчивом и неуклюжем исполнении, она показалась ему даже милой. Вряд ли девочка могла его заметить — она танцевала, закрыв глаза, и напомнила Оттену этим некотрых взрослых танцовщиц — из тех, кто танцует для себя, тех, кому не нужен партнёр. За время своей учёбы Отен видел множество гораздо более искусных танцев, и потому то, как самозабвенно она кружилась среди вихрящихся брызг, уверенная, что никто её не видит, вызвало у него улыбку. Но вся эта картина — остывающий алый свет в её волосах, святлых и мягких, как поднимавшийся от воды туман, темнеющее небо, в котором уже клубились первые отблески Тэрио, и то, что с каждым движением она отходила хоть на полшага, но глубже в опасную воду Налары — всё это не давало Отену уйти прочь. Это — и ещё то, что танцевала она в нижнем платье — такие одежды его подруги обычно называли иа-най, ночной шёлк. Впрочем, смотреть слишком долго тоже было нельзя — эта девушка была не из тех, кто собирал здесь ивовые прутья и ягоды, а значит, нельзя было вытащить её из воды или окликнуть, прервав её танец. Оттен вспомнил о том, что пришёл сюда, чтобы делать наброски, вытащил из сумки блокнот и попытался изобразить незнакомку — пальцы плохо его слушались, и в его торопливом исполнении она мало чем отличалась от тонкой взбалтывающей воду ветки. Оттен хотел попробовать ещё раз, но тут она швырнула башмаки на берег, и, разбежавшись, бросилась в воду. Оттен вздохнул и принялся выбираться из кустов — гнев родителей этой девочки в случае, если они узнают, что заезжий художник подсматривал за их дочерью, показался ему опасней, чем возможная встреча с каким-нибудь обитателем ночной Налары.

Подводное течение было сегодня холоднее и яростней, чем все последние недели — это был верный признак наступления лета. Река пыталась увлечь Кам вниз по течению, к другим берегам, к другим городам, и это было почти опасно, но она оставалась под водой — зажмурившись и сжав зубы, чувствуя, как немеют пальцы рук и сжимается горло.

Сначала ей показалось, что в кустах у берега притаилась лисица, или чей-то потерявшийся пёс забрёл в колючие заросли и не может выбраться, и потому она не стала отвлекаться — на закате и после никто не подойдёт к ядовитой воде слишком близко. Именно привычки зверей заставили жителей Ниода бояться ночной Налары, ведь животные ясно видят то, чего человек не различит сквозь вечерний туман. Кам же давно знала, что подводные змеи не так ядовиты, как принято считать, и даже не приблизятся к тебе, если не придавить случайно пяткой одну из их зарытых в иле и песке нор — но это можно было сделать и днём. Когда Кам было семь, она разворошила одну из этих нор специально, и потом проспала целую неделю, но не умерла и не покрылась зелёными пятнами.

Убедив себя в том, что за ней наблюдает лиса, Кам продолжила танцевать, тёплый воздух и ледяная вода становились в этом танце чем-то единым, и с каждым движением она чувствовала себя всё легче и прозрачней — рассыпающейся росой, вечерним оранжевым светом.

Но сопение, доносившееся с берега сквозь деревянный стук каблуков, становилось всё отчётливей, и уже очевидно было, что там притаился зверь покрупнее собаки. Приоткрыв один глаз в очередном головокружительном повороте, она увидела его и сразу узнала свинцово-серый сутулый пиджак — это был художник из Тонтрэ. Он приехал несколько недель назад, и каждый вечер, направляясь от берега к дому, Кам следила за пустым мольбертом в его окне, и придумывала повод с ним заговорить. Тонтрэ был город поэтов, оттуда двенадцать лет назад приехала в Ниод мать Кам. План Кам был очень прост: увидев её, художник безнадёжно влюбится, объявит Кам своей музой и увезёт куда-нибудь подальше от Ниода и её семьи — лучше всего, конечно же, в Тонтрэ. Там Кам примут в семью Гро, и всю оставшуюся жизнь можно будет посвятить танцам и путешествиям. Возможно, когда Кам станет уже очень знаменитой и посетит все отмеченные на карте страны, она переберётся в Рэйгра, но, может быть, и нет — если ей самой не захочется.

В соответствии с этим планом умнее всего сейчас было бы помахать художнику рукой и улыбнуться, но то, что этот тип торчал здесь неизвестно сколько времени и следил за её танцем, вызвало такое бешенство, что она яростно швырнула в него свои туфли — они были довольно тяжёлые, и если бы хоть один башмак долетел, на лбу у художника красовалась бы шишка. Но туфли зарылись в песок, и, сгорая от стыда, Кам бросилась в воду. На глубине Налара была опасней, чем у берега, но её холодное течение успокаивало и холодило щёки.