Налара

Я ничего не заметила, его здесь не было, мне просто показалось, — повторила Кам мысленно несколько раз, — а если и не показалось… что с того? Ему наверняка понравилось, как я танцую. Всем нравится.

Она оставалась под водой, поглаживая течение ладонями и пальцами ног, пока от недостатка воздуха голос её мыслей не стал совсем спокойным, таким же холодным, как вода на глубине, и от того убедительным. Но, вытолкнув себя на поверхность, она была рада увидеть пустой тёмный берег. Звёзды над лесом были уже совсем близкими, а вода в реке казалась чёрной.

Уже совсем поздно, — запоздало поняла Кам, — Этэйла меня убьёт.

Когда в детстве Кам разворошила змеиное гнездо и затем неделю спала, ещё две недели после этого её не выпускали из дома. В те дни ей не нужно было спускаться в столовую, чтобы позавтракать. Этейла совсем на неё не орала, она приносила бесконечные чашки с зелёными, горькими и жирными на вкус бульонами. Судя по всему, эти жирные чашки были местью за то, что в остальном Этейла вынуждена была изображать из себя добрую бабушку — ведь отец на это время забросил работу и оставался в комнате Кам до позднего вечера. Просыпаясь, каждое утро она видела его осунувшееся лицо, и каждое утро говорила, что уже здорова, и хотела бы погулять в саду — но он ей не верил. Делать в те дни было совершенно нечего — Этейла пробовала заикнуться о том, что Кам могла бы посвятить время своей болезни изучению истории или какому-нибудь ещё неподвижно-полезному делу, но отец только возмутился в ответ — девочка ещё слишком слаба, и она не любит читать, не следует её мучить. Кам действительно чувствовала себя плохо, но засыпать в его присутствии она боялась — в те времена она ещё не успела свыкнуться с мыслью, что тёмная шатающаяся тень, с грохотом вламывавшаяся в дом раз в несколько недель, а под утро исчезавшая, и её отец — это одно существо. Поэтому, чтобы не зыспать, она распрашивала его обо всём, что приходило в голову — где он работает, куда ездит, что происходит сейчас в городе, и, много раз — о том, когда можно будет выйти из дома. На все эти вопросы он отвечал печальным скучным голосом, этим его невозможно было отвлечь. Но однажды, почуяв в очередной жирной чашке запах голубого мыла, Кам спросила, за что Этейла так ненавидит её. Тогда отец тяжко вздохнул, и принялся рассказывать об Исталь. Он говорил очень долго, прервавшись лишь два раза — чтобы сходить за спрятанной в его комнате чёрной бутылкой, ну, и когда заснул, уронив голову Кам на колени. Кам пролежала, боясь пошевелиться, три часа — ей было очевидно, что если отца разбудить, он превратиться в то самое нападавшее на дом существо, которого она всегда боялась. Его растолкала Этейла — она зашла, чтобы принести последнюю за день гадкую чашку, но впервые Кам была этому рада. На следующий день отец уехал, и её заключение закончилось.

Несмотря на то, что дом, в котором жили теперь Кам и Этейла, и раз в несколько недель ночевал её отец, принадлежал Исталь, о своей матери Кам знала немного. Этейла отказывалась обсуждать эту тему, она только поджимала губы и в зависимости от настроения говорила: «Мало её помню, у неё были такие же глаза, как у тебя», или «она хорошо танцевала и была довольно известна», или же «она сломала жизнь твоему отцу, я не хочу говорить о ней, да и тебе не советую». Отец же в своём многословном пьяном повествовании долго описывал, как прекрасна была Исталь, какие чёрные были у неё волосы и какая белая кожа, как он впервые увидел её на каком-то празднике и полюбил навсегда, и как не сумел уберечь. «Ты похожа на неё, ты как отражение её тени, и тебя я сумею сохранить, — плакал он, — как ты посмела заболеть, как ты посмела?»

Позже, распросив своих друзей из города, Кам узнала, что Исталь приехала в Ниод вместе со своей Семьёй, в надежде начать лето там, где начинается Налара. Отец Кам, в те времена человек богатый и знатный, влюбился и попытался выкупить Исталь у её труппы, и истратил на это половину денег своей семьи. Однако сама Исталь объявила, что останется с ним, только если он посвятит ей что-нибудь грандиозное и прекрасное — и тогда Кортрэ продал свой старый дом и построил тот особняк, где они жили теперь. Цвета семьи Исталь были голубой и чёрный, и потому окна дома светились по утрам лазурью, а в воротах сиял самоцвет восхитительной глубины и прозрачности — в трудные времена Этейла подумывала о том, чтоб его продать, но Кам плакала, услышав об этом, и Кортэ неизменно отказывался.