Налара

— Ты его больше не увидишь.

— Почему?

Этейла улыбнулась. Это была медленная, торжествующая улыбка, она расползалась по её лицу, как трещина по иссохшей земле.

— Завтра приезжает моррисэн Алрайк. Ты будешь здесь, приготовишь для него ужин, побеседуешь с ним и, если ему всё понравится, уедешь с ним. Он посещал нас на праздниках весной, он видел тебя с твоими друзьями-оборванцами. Ему понравилось, как ты танцуешь.

— Всем нравится, как я танцую. — бессмысленно пробормотала Кам, глядя в пустой рыбий глаз. Кровь постепенно становилась холодной, как течение в глубине Налары, а страх был чёрным и вязким, как ил у самого дна.

— Вот именно. Большая удача.

— И что же, — Кам безотчётно ткнула рыбу ножом, — этот Алрайк хочет на мне жениться, или вроде того?

Этейла расхохоталась. Смех у неё был скрипучий и пыльный. Этейла очень давно уже жила на свете. Кам казалось, будто её смех забивается в глаза и разъедает их.

— Всё-таки, ты идиотка. Нет, конечно же! Ему нужна девушка для сопровождения. Он обещает хорошо заплатить.

— Я думала, — Кам продолжала крошить рыбу ножом, — что Сопровождение бывает только в Рэйгра.

— Тебе казалось так только потому, что ты плохо училась. Ешь.

Кам глубоко вдохнула и потянулась за стаканом. В её руке он казался тёплым.

— Папа не позволит тебе. — Она попыталась сделать глоток, но горло вновь судорожно сжалось, зубы стукнулись о край и стакан треснул, оцарапав ей язык — но боль лишь чуть кольнула её издалека.

— Конечно, — отозвалась Этейла невозмутимо, — он хотел бы оставить тебя себе. Но он вернётся только через несколько дней. Ты будешь уже далеко. Эти деньги позволят ему начать наконец новую жизнь, и он быстро утешится. Ты должна быть рада, что поможешь всё исправить.

Неожиданно холод, и страх, и сжимающийся в горле воздух — всё отступило. Стало так ужасно спокойно, так тихо внутри. Кам вертела в руке треснувший стакан — вода в нём потемнела.

— Что ж, тогда, я надеюсь, вы отремонтируете восточное крыло. — она вонзила нож в скатерть и вышла из-за стола. Этэйла не стала её останавливать.

Поднимаясь к себе, Кам отстранённо думала о том, как запрётся у себя, и будет рыдать, не переставая, пока не умрёт. Что толку куда-то ехать и на что-то смотреть в мире, который устроен так гадко? Весь этот дом, город, все города на свете — пусть в провалится в пролом у Границы, пусть она всё здесь пожрёт. Когда замок её двери щёлкнул, спасая от мира, желания плакать совсем уже не осталось, всё затопила холодная чёрная ярость. Кам металась по комнате, сметая с полок все принадлежавшие ей вещи, она швыряла их о стены — хруст и грохот приносил удовлетворение, ей хотелось представить, что так ломаются её собственные рёбра. Она рвала в клочья книги, которые учила, оказывается, чтобы сопровождать какого-то незнакомого урода, она раздирала ногтями кожанные переплёты, пока не содрала себе ноготь. Это немного отрезвило её, она задумчиво осмотрелась. На столике возле её кровати стояли стеклянные цветы — они нравились Кам, и Диста разрешил оставить их до тех пор, пока она не сумеет изобразить их так, чтобы не жалко было растаться с оригиналом, зная, видимо, что этого не произойдёт никогда. При мысли о нём Кам охватили одновременно отвращение и нежность, она схватила холодный букет и швырнула его на пол — он не разбился сразу, и Кам принялась давить стеклянные лепестки босыми ногами, пока стекло не стало чёрным. С хищным наслаждением она представила, что теперь ей отрежут пятки и пальцы ног, так что танцевать она никогда не сможет. Но эта мысль напугала её так сильно, что, всхлипнув, Кам на цыпочках побрела в ванную комнату.

Эта комната была её любимой в доме, если не считать веранды в восточном крыле. Когда она входила, стены начинали мерцать волшебным голубоватым светом. С каждым годом свет этот становился всё слабее, но здесь всегда было тепло, спокойно, и можно было рыдать сколько угодно. С тех пор, как змеи покусали Кам, она нигде больше не плакала, если только не пыталась специально вызвать у кого-нибудь жалость, не чувствуя настоящей боли.

В полу был небольшой каменный бассейн, сделанный, наверное, для её матери. Пока свет здесь был ярким, Кам читала, лёжа в нём — множество книг было испорчено мыльной душистой водой. Теперь, когда комната приобрела цвет летних сумерек, она приносила сюда свечи, если их удавалось украсть с кухни или где-нибудь в городе. Иногда она танцевала здесь, потому что сюда никто не мог войти.