Небо сохраняется через сны когда Бога нет дома

Злиться запрещено.

Свет полагался только на час вечером когда на улице темнеет, всё остальное время мне приходилось сидеть либо в темноте, либо при свете от щели моего окна, но его было недостаточно, настолько хорошо она заколотила окна.

Свечи переводить было запрещено.

Я не любил мрачную погоду. В такие дни света в моей комнате становилось ещё меньше. Или когда шли дожди. Я не любил дожди, потому что днём в моей комнате становилось как ночью.

И зимы. Я ненавидел зимы, из-за того, что утро наступало слишком поздно, а вечер приходил слишком рано. То есть, светло здесь было от силы часов семь, всё остальное время — тьма.

А ещё меня сильно пугал этот звук. Звук дождя. Будто бы кучка маленьких людей решила станцевать на нашей крыше развесёлую джигу.

Но я всё равно хотел туда.

— Мам?

— Что? — смотрит на меня всё с той же злостью.

— Я хочу туда… на улицу… — показываю взглядом на щель в окне, что злит её ещё больше.

— Ты знаешь что там! Ты же знаешь! Тебе нельзя туда! Нельзя! Это запрещено! — тон становится выше.

— А я уверен, что не случится ничего плохого если я просто выйду и посмотрю на небо.

— Там порок! Там грязь! Не смей так больше говорить! Ты хочешь быть грязным?! — она слетает с катушек, начинает кричать.

— Я только хочу увидеть небо.

Она снова кричит, что этого не произойдёт, что я всегда буду здесь, всю свою жизнь. Что сидел и буду сидеть, потому что должен оставаться непорочным. Что этот мир меня испачкает.

Потом снова меня лупит, чтоб я забыл эту идею с небом и больше не повторял её никогда. После чего забирает полотенце, таз с водой, а через пять минут я слышу как она забивает досками оставшуюся щель в моём окне.

Больше нет света.

Он теперь запрещён.

Скидываю с кровати карандаши и рисунки, зарываюсь носом в простыни и снова плачу. Я часто плакал. Вечерами и иногда ночью. Обычно это было от одиночества и досады. Сейчас — от отчаяния. Только сейчас я понял, что это навсегда. Эта темнота. Она останется со мной на совсем. Теперь я уверен, что больше не увижу ни неба, ни света… ничего.

Это как если бы быть слепым.

Сейчас я ослеп. Но у меня остались мои сны. Я заставлял себя спать потому что хотел оказаться там, во снах, а не здесь, в темноте. Там был другой мир. Там был свет. Много света. И коридоры. Коридоры и люди. Мне всегда снился один и тот же человек. Я не видел его лица, но практически выучил его силуэт. Тёмный силуэт высокого роста. На нём плащ по колено и длинные волосы, они свисают. Он сидит. Он сидит и потирает свои руки. Что-то держит.

Я не знаю какие они, другие люди, я их никогда не видел, только во снах. Матильда говорит, что с людьми лучше не контактировать потому что они грязны и порочны, что они запачкают тебя и Бог потом тебя не примет.

Матильда была аскетом. Религиозным фанатиком. Она встала на путь ограничений. Встала и меня поставила. Отказ от удовольствий и радостей жизни. Я не знаю что такое удовольствие, но звучит приятно. Ещё я не знаю, как она жила там, за пределами моей комнаты, но я уверен, что у неё там есть свет и доступ к небу. Я уверен, что она не истязает себя такими ограничениями как меня, но она говорит, что это мне на благо.

А я ей верил. Ведь она знает жизнь.

Я вытераю слёзы и снова погружаюсь в сон.

Я хочу уснуть навечно. Я больше не хочу видеть весь этот ужас. Эту жуткую темноту. Это сложно.

Я устал…

Атмосфера вокзала. Шум приближающегося самолёта. Унылые залы ожидания. Всю неделю льёт дождь. Мало народу. Осень. Это очень хреново. В такие моменты мало людей. Мало кто приезжает, мало кто уезжает. Сижу на полу. Курю. Шейла стоит рядом и насмешливо говорит, чтоб я не сидел на холодном полу, в противном случае отморожу задницу и буду неработоспособным. Умеет она поддержать.

— Чего раскис? «Концерт» то будет?

— Нее… — мотаю головой — не будет. Задолбалось за сегодня.