Небо сохраняется через сны когда Бога нет дома

Ощущение такое будто я в вакууме. Будто меня сдавили так, что я не могу вздохнуть. Темнота, головокружение и эта сдавленность. Словно я в тисках. Под прессом. Жарко. Жар в голове. Боль. Она болит так, что стучит в висках. Тошнота. Не отпускающая меня уже вторые сутки, тошнота. Жажда и сухость во рту. Тяжело дышать. Будто на меня сели. Будто пытаются раздавить. Боль в животе. Я не чувствую ног и пальцев на руках.

Пытаюсь разлепить глаза. Их режет от света. Кто-то лупит меня по лицу. Туда-сюда.

— Эй?! Пришёл в себя?! — толкает меня за плечо — эй, малец?!

Озноб и заложенный нос. Во рту какая-то трубка. Трубки в носу. Пытаюсь снять их. Она хватает меня за руку, говорит, чтоб не трогал. В руках капельницы. Я их чувствую когда пытаюсь пошевелить руками. Это ощущение когда иглы двигаются под твоей кожей.

— Воды! — пытаюсь промолвить пересохшими губами — воды!

Через какое-то время я чувствую как мне в рот заливают воду с ложечки. По чуть-чуть. Холодная. Кажется я в больнице. Мед. сестра говорит, что я очнулся и чтоб те позвали доктора.

Руки онемели и болят от этих капельниц. Слабость. Невыносимая слабость. Такая, что мне просто лежать тяжело. Тяжело дышать. Хочется остановиться, но непроизвольно делаешь новый вдох.

Открываю глаза. Оглядываюсь. Вправо. Влево. За окном утро. Уборщица моет полы. Пустая кровать рядом и ещё одна, кем-то занятая, слева.

— Ты как себя чувствуешь?

— Дерьмовее некуда.

— Как ты оказался на улице?

Меня этот вопрос вводит в глубокие размышления. Пытаюсь вспомнить события прошлого дня. Выходит не сразу. Помню как трахался с Френсисом в кабинке мужского туалета одного из клубов где мы нюхали наркоту. О, я даже помню его имя! Поразительно! Помню как спрашивал его, из Франции ли он, а он мне сказал, что-то вроде, чтоб я заткнулся и больше не спрашивал об этом. Потом этот маленький наркоманский засранец меня бросил там, на улице. А потом… я не помню, что потом… Меня настолько быстро отрубило.

— Я не спал до этого трое суток. Меня там просто вырубило.

— Отчего ты не спал трое суток?

Я как на допросе.

— У меня жуткая фобия — говорю ей — я не могу уснуть когда один.

— Оу, ну за это можешь не волноваться. С тобой в палате лежит Далия.

Далии было что-то около пятидесяти с хреном, она ела кабачковую икру которой завоняла всю палату и громко чвякала, за что я её уже заранее возненавидел. Она сидела, выкорёбывала ложкой игру из банки, махала мне и улыбалась скаля зубы.

Жуткая женщина.

— Пару дней ты побудешь на антибиотиках и капельницах, а потом будет видно, помогает это или нет.

— От чего помогает?

— Скоро будет обед, я принесу — она ловко отмазывается от моего вопроса, переводит тему и сваливает.

Странное состояние какой-то невесомости, обречённости. Будто ты завис где-то в воздухе, не можешь ни от чего оттолкнуться, не знаешь, что делать и делать ли вообще.

Одиноко и скучно.

Хочется играть. Хочется музыки. Оглядываюсь в поисках своей скрипки. Далия говорит, что своих вещей я здесь не найду, что они все у них. Что они мне отдадут их когда меня выпишут.

Почему-то у меня не двигается рука. Я её даже не чувствую. Мельком задумываюсь о том, пройдёт ли это и смогу ли я играть.

Приходит мед. сестра с подносом. Вовремя.

— Что с моими руками?!

— А что с ними?

— Я не чувствую рук! Что с ними?! — ору ей, ору на неё, меня это дико пугает.

— Ты отморозил их.

— Что это, блять, значит?! — привстаю с кровати, смотрю на неё с испугом.

— Эй, юноша! Не выражайтесь! — делает мне замечание сложив руки.

— Что у меня с руками, чёрт возьми!?

Невольно в голову лезет мысль, что я повешусь если не смогу больше играть. Музыка слишком много для меня значила. Музыка и была моей жизнью. Это единственное, что мне хорошо давалось и единственное, что приносило удовольствие и радость.

— Доктор сказал, что это пройдёт… через пару дней. Терпение, молодой человек.

Пронесло?

Она ложит поднос себе на колени. Зачёрпывает ложечкой что-то похожее на геркулесовую кашу и просит меня открыть рот. Я не очень хочу есть. Меня тошнит с того момента как я очнулся. Она говорит, что есть надо и практически насильно запихивает мне в рот ложку с кашей.

— У тебя есть родители или опекуны?

— Нет. Мне есть 18, если вы об этом.

— Это хорошо… — смотрит в тарелку.

На ней розовая шерстяная кофточка, поверх белый халат. Белый чепчик. Юбка по колено в тон кофте. Блондинка. Она смотрит на меня почти с жалостью, а когда я встречаюсь с ней взглядом, то отводит глаза в сторону. На часах 13:15. Обед. За окном солнце.

— В чём дело?! Что со мной?

— Доктор придёт, тебе всё объяснит.

Она говорит это странно, с вымученной улыбкой и взглядом вниз. Пугает меня этим. Добивает ещё этот мерзкий запах кабачковой икры и лязг металлической ложки о банку. Запах моющего средства для полов и запах медицинского талька и мазей. Рвотные позывы. Она суёт мне ложку в рот. Отталкиваю. Каша летит на пол вместе с ложкой. Она поджимает губы, собирает всё это салфеткой и уходит.

— Доктора мне позовите! — ору ей вдогонку.