Небо сохраняется через сны когда Бога нет дома

Солидный мужчина лет сорока, с бородкой и в белом халате. С загаром. Высокий. На халате бейджик. Доктор Мортимер Смит. Хирург. Какого чёрта? У него в руках бумаги. Анамнез. Смотрит приспуская очки. Сначала в бумаги, потом на меня. Снова в бумаги. Снова на меня.

— Рин, верно?

— Верно — смотрю на него с подозрением и испугом.

Протягивает мне одну из бумаг и ручку.

— Подпишите, пожалуйста, согласие на ампутацию.

Весна. Солнце и зелень. Я смотрю на обложку ежемесячного глянцевого журнала, того, который выпускает партнёр отца Криса. Владелец дома моды, редактор и журналист. У меня с ними контракт. Странно видеть своё лицо на обложках журналов. Странно, что теперь масса людей меня видит и узнаёт на улицах. Никогда не думал, что я могу быть заметным.

— Что ты тут ошиваешься, Эстер? — Крис подходит сзади, обнимает меня и смеётся на ухо.

Мы стоим у одного из киосков около городского фонтана. Те самые фонтаны, которые я так до сих пор обожал. Людно. Много детей. Продают воздушные шары и сладкую вату. Кто-то гуляет с собаками. Кто-то кормит птиц, а кто-то сидит на скамейках и читает газету, играет в шахматы. Жизнь кипит.

— Это так странно — я держу журнал и смотрю на себя.

— Ты привыкнешь, через пару недель тебя это не будет так удивлять.

Я сижу на полу. Там, на обложке. Мои волосы, их распустили и словно разложили по полу, так, будто они окружают меня. Подведённые глаза, отсутствующий вгляд, бледные губы. Белая рубашка, и больше ничего, всё остальное прикрыто. Мне нравилось как я выглядел. Рядом разные рубрики и темы типа того «Что носить с леопардовым принтом этой весной», «Как совмещать одежду в этом сезоне», рецепты масок, рекламы косметики и ухода за волосами и телом. Женский журнал. Не понимаю почему я был на обложке.

— Я правда считаюсь красивым в мире моды?

— Глупый… — он смеётся и целует меня в губы.

Крис стал другим. Он больше не был таким резким и дерзким как раньше, не хамил и не язвил. Мне. С другими он вёл себя как и раньше. Поторапливал их в своей манере, вечно игнорил их вопросы и говорил, чтоб они не портили ему настроение своей наглостью, бепринципностью, скупостью, тупостью и многим-многим другим из этого репертуара. В других людях его бесило всё. Они его всегда не устраивали. Со мной же он был другим.

— Ты себе цены не знаешь, Эстер… — делает паузу — хотя… наверное это даже к лучшему.

— К лучшему?

Он одет как английский аристократ. Ему понравился наш стиль. Он его позаимствовал. Ходил в плащах и шляпах. Носил с тобой трость и курил трубку. Так, по приколу, или просто создал себе образ английского буржуа.

— Да… — поправляет шляпу — а то возомнишь из себя… скажешь: «Я хочу быть мировой звездой! Меня больше не устраивает мой уровень! Я большего достоин!» — он говорит это театрально размахивая тростью, нахмуривая брови и делая высокомерное лицо.

— Ахаха… я так не скажу! Не приукрашивай!

— Да ну? Кем ты раньше был?

Я задумался над тем, ЧЕМ я был раньше. Я не мог раньше назвать себя личностью. Животное? Не знаю. По крайней мере никто, даже я сам, не относился к себе как к человеку.

— Я не представлял, что вообще могу быть кому-то нужен.

— То есть никем?

— Типа того…

— Вот. А сейчас ты понимаешь на каком уровне?

Я почувствовал эту большую разницу. Нет, я и раньше её видел. Просто странно, я воспринимал это как должное. Что однажды так и будет. Что рано или подно наступит белая полоса. Может раньше это было не так, но сейчас я полагал, что достоин этого. Что всё так и надо.

— Понимаю.

— Ну вот. Известность и роскошь подступили так незаметно, что теперь тебе кажется это чем-то обыденным, неотъемлимым, то что, по сути, и должно быть… чем-то в порядке вещей. А когда ты станешь кем-то ещё более известным, более популярным, богатым и влиятельным, то так же будешь воспринимать это… как нечто в порядке вещей. Задирёшь нос, станешь высокомерным, эгоистичным ублюдком и начнёшь воспринимать людей как дерьмо.

— Ты говоришь странные вещи… — мне грустно от его мыслей. Даже гнустно.

— У меня у самого так было. Власть портит — улыбается — даже нет… не портит, она показывает каков ты есть на самом деле. Иногда это мерзко. Мерзко оглядываться назад, вспоминать каким пушистым и милым ты был и в какое дерьмо постепенно превратился.

— И что ты хочешь этим сказать?