Небо сохраняется через сны когда Бога нет дома

Я бросил художественное искусство. Я стал известным манекенщиком и моделью. Всё своё время я проводил на подиумах, фотосессиях и интервью, на званных обедах и ужинах, на праздниках и корпоративах. Крис никогда не оставлял меня одного. На показах мод он сидел в первых рядах и махал мне, чтоб я не нервничал. На интервью он составлял мне компанию и добавлял что-то когда я не знал, что сказать, на фотосессиях он стоял рядом и поддерживал меня, так я чувствовал себя более раскованно и безопасно, так, я мог «творить». На обедах и ужинах он садился со мной рядом, следил чтоб я не перепутал столовые приборы и помогал мне вести светскую беседу. На корпоративах и праздниках он брал меня под руку, знакомил меня с важными людьми, а потом мы шли куда-нибудь уединиться потому что на этих вечерах было жутко скучно. Сборище престарелых богатеев и модели в качестве украшения вечера.

Мы работали с ним вместе, мы жили в ним вместе, вместе проводили своё свободное время. Он стал огромной частью моей жизни.

— Что бы ни случилось, оставайся человеком.

Он проходит мимо и кидает мне пару баксов. Не потому что я играю, а потому что им просто меня жаль. Помощь из жалости. Так это, вроде, называется.

Когда я играл, мне столько не кидали. Люди странные. Они готовы помогать только тем, кто явно уродливее, дефектнее или несчастнее их самих.

Это мерзко.

Проходят две женщины, мельком осматривают меня, шепчутся. Одна говорит «Такой молодой, и такие проблемы», вторая досадливо качает головой и обе продолжают свой путь.

Хочется орать. Орать до тех пор пока не сорвёшь себе голос. Чертовски больно и скверно от того, что люди чувствую к тебе жалость. Я не хочу чтоб меня жалели. Всегда ненавидел это в людях. Эту их жалость. Они всех готовы жалеть пока уверены, что другому хуже чем им или что другой хуже чем они. Как только у тебя всё в порядке, тебя никто не жалеет. Ты становишься с ними на один уровень. Ты такой же здоровый и красивый как они, тебе не нужны подачки и помощь.

Как только к тебе начинают проявлять жалость, знай — ты скатился на уровень ниже. Ты хуже их. Ты больной, уродливый и дефектный.

Нечто подобное чувствовал я когда они кидали на меня эти жалкие взгляды, перешёптывались и шли дальше. Я буквально ненавидел их за это.

Я сидел и жалел себя. Я никогда этого не делал раньше. В каком бы дерьме я не оказался, мне никогда себя не было жаль. Но сейчас…

Мне начинало казаться, что они чувствовали мою жалость к самому себе и поэтому меня жалели. За компанию. Чтоб мне не было одиноко.

Отвращение.

Вот ещё что.

Я ненавидел ещё в них отвращение. Кто-то испытывал ко мне явное отвращение. Этим самым они так же показывали, что они на уровень выше меня, что они лучше меня. Что у них нет проблем, что у них всё хорошо, в отличие от меня с моим дерьмовским уровнем.

То есть, у них две крайности. Либо они чуют, что у тебя всё плохо и ясно дают тебе понять своим видом, что ты дерьмо. Либо они чуют что у тебя всё плохо и начинают упорно испытывать к тебе жалость.

Короче, если ты сидишь в драном плаще не стиранном второй сезон — то ты дерьмо. Если тебе душ негде принять — ты дерьмо. Если от тебя несёт за версту растворителем для краски — ты дерьмо. А так же, ты дерьмо, если тебе доводится питаться меньше одного раза в день, собирать мелочь сидя в подземке и отравлять людям жинь своим присутствием, своим существованием!

Именно это я, почему-то, видел в их высокомерных, фамильярных взглядах.

Даже и не знаю, что было хуже. Я считал, что жалость, по отношению ко мне, хуже, чем отвращение. Отвращение, по крайней мере, будет меня мотивировать.

Были и такие кому было интересно, как это произошло. Они останавливались, слушали мою музыку, а потом спрашивали «Что случилось?», а я им отвечал «Ничего особенного, я просто испортил себе жизнь». После я продолжал играть, а они шли мимо.

Что тогда произошло со мной в больнице? Эти ублюдки оттяпали мне ноги по лодышки. Ноги и пару пальцев на руках. Я их отморозил. Снова. Вот же ирония. Нет, я мог играть. Играть, так же феерично как и раньше. Без ног, я собственно, только это и мог делать. Ну как без ног… без части ног.

Я не помню как я тогда отреагировал на то, чтоб подписать то грёбаное соглашение на ампутацию. У меня был шок. У меня был такой шок, что я разнёс им всю палату, я швырялся в них капельницами, орал матом, не понимал как, за что и почему. Им пришлось вкалывать мне лошадиную дозу транков. Я долго отказывался от ампутации. Я им не верил. Не верил, что это обязательно. Я орал. Орал от досады и боли. Какой-то внутренней боли, будто сейчас от тебя оторвут кусок чего-то важного. А добрый доктор говорил, что они уже и так с этим затянули, что скоро начнётся некроз, далее заражение крови, далее — смерть. Они буквально вынудили подписать меня это соглашение. Мне было жаль каждого отрезанного сантиметра моего тела.