Фандом: Волчонок. Из Дома Эха Питер Хейл может только кричать в своих снах, и кто может его услышать, кроме Лидии Мартин?
155 мин, 57 сек 7883
Ты спятила, детка? Не уходи, не оставляй меня с ним, пожалуйста, ты ведь не затем пришла, чтобы подразнить, поиздеваться и уйти, ты же не можешь…
— Вообще я не рассылал приглашения, если ты об этом, — произнес он вслух. — Но ты мне не мешаешь. В этом тумане все равно нечего делать.
Лидия вздохнула.
— Последнее, чего я хочу, так это издеваться, — сказала она, словно отвечая на невысказанное. — По-моему, у тебя с этим и так перебор последние пару месяцев. Хотя в другое время я бы с удовольствием.
— Взаимно, — отозвался он, подавив вздох облегчения. Ему не приснилось. В прошлый раз она хотела ему помочь. И обещала приходить. И она практически читает его мысли — кстати, о невысказанном. Ну или только чувства, что в данном случае еще хуже.
— Хоть что-то в этом мире неизменно, — согласилась она и тут же спросила, обрывая его попытки что-то съязвить в ответ: — Хочешь, я прикрою тебя, пока ты будешь спать, или желаешь продолжить состязаться в остроумии?
Конечно, просто ответить «да, прикрой, спасибо» Питер Хейл не мог.
— К черту остроумие, я и так знаю, кто тут лучший. А вот первое предложение мне нравится. Если выберусь, напомни мне, что я тебе должен… Что ты хочешь за потраченное время?
— Чего я хочу? — задумчиво переспросила Лидия и вдруг рявкнула не хуже альфы: — Хочу, чтобы ты перестал выпендриваться и притворяться, что делаешь мне одолжение! — и уже тише: — Не трать время, а?
В жемчужно-сером ничто можно было не заботиться о постели — а где находилось его тело в реальности, Питеру было наплевать, потому что сейчас он бы смог заснуть хоть стоя на голове. Поэтому он просто позволил себе вырубиться.
Лидия думала, что ей будет трудно просто ждать, пока он спит. Но было только немного не по себе — когда Питер отключился, стало очень тихо. Защиту она поставила хорошую, прочную, не пропускающую ни звука, ни мысли из мира извне. Если бы ее спросили — как она это сделала, объяснить не получилось бы. Так же, как никогда не получалось объяснить, как она чувствует смерть. Она и сама не понимала. Примерно так же действует пресловутая сороконожка, которой лучше не задумываться над вопросом «как», — просто иди и все, и никогда не запутаешься в ногах.
Когда она почувствовала, как снаружи что-то царапается, пытаясь просочиться сквозь ее защиту, понадобилось совсем немного усилий, чтобы отбить эти попытки, и гораздо больше — чтобы подавить ярость, которая захлестнула ее, едва она поняла, что это такое. Отправляйся к дьяволу, доктор Валак. Пока я тут, ты его не коснешься. Неметон сильнее тебя, что бы ты из себя ни представлял.
Тут ей внезапно стало страшно — потому что когда она уйдет, Валак будет очень, очень зол, и только тот самый дьявол знает, что еще он может выдумать для Питера. А она не сможет сидеть в лесу вечно. Ей придется уйти, чтобы восстановить силы и чтобы узнать, что нашел Дерек.
Но завтра я приду снова. Я его не брошу, понял, сволочь? Он все выдержит, потому что он упрямый сукин сын, и еще потому, что я буду ему помогать. И потому что он знает, что я его вытащу. Даже если он считает, что это невозможно — он все равно верит. У него больше ничего нет, кроме этой надежды, но она значит очень много. А уж я помогу ему ее не терять.
— Проснись. Питер, просыпайся. Пора, слышишь? Питер!
Мам, еще немножко. Можно, я сегодня останусь дома?
— Проснись, клыкастый. Сейчас связь прервется. Я не могу больше, прости.
Черт…
— Лидия, из тебя отвратительный будильник.
— Уж какой есть. Я подумала, что имеет смысл тебя разбудить до того, как… как я уйду.
Память открывается резко, как будто дверь распахивается под порывом сильного ветра. Стеклянная клетка, Валак с его ухмылкой и третьим глазом в просверленной черепушке, здоровенные охранники, впихивающие в нос Питера резиновую трубку — уроды, лучше воткните ее в дырку на лбу этого ублюдка рядом, тогда я смогу есть сам! — которых он раскидал бы, если бы не рябина, аконит и поселившийся в его голове вурдалак, а еще вспомнилась кровь на стекле — его собственная, ведь если долго долбить в одну точку, рано или поздно любая стена поддастся, даже это чертово стекло… И пожар. И мерно гудящие аппараты в мертвецкой больничной палате. Бесконечный ужас надвигающейся смерти, не только своей.
Давно пора привыкнуть. Боль должна притупиться, что толку убиваться по погибшим близким, если это случилось так давно… Но трехглазая сволочь всему придает запах свежести и нехоженности. Каждый раз, как первый, да? Мечта дворовой шлюшки. Чтобы каждый раз продавать девственность…
— Прекрати, пожалуйста.
— О. Извини, но ты сама виновата — нехорошо подслушивать чужие мысли.
— Ничего не могу поделать. Я не контролирую, когда я только чувствую, а когда ты для меня — открытая книга. Или так — или никак.
Лучше так. Ты и так знаешь, кто я, что толку шифроваться.
— Ладно, пусть. В конце концов, ты понимаешь, о чем я, принцесса.
Только сказав это, Питер понимает, как двусмысленно оно прозвучало в контексте. Идиот. Сейчас она плюнет тебе в морду и будет права…
— Вообще я не рассылал приглашения, если ты об этом, — произнес он вслух. — Но ты мне не мешаешь. В этом тумане все равно нечего делать.
Лидия вздохнула.
— Последнее, чего я хочу, так это издеваться, — сказала она, словно отвечая на невысказанное. — По-моему, у тебя с этим и так перебор последние пару месяцев. Хотя в другое время я бы с удовольствием.
— Взаимно, — отозвался он, подавив вздох облегчения. Ему не приснилось. В прошлый раз она хотела ему помочь. И обещала приходить. И она практически читает его мысли — кстати, о невысказанном. Ну или только чувства, что в данном случае еще хуже.
— Хоть что-то в этом мире неизменно, — согласилась она и тут же спросила, обрывая его попытки что-то съязвить в ответ: — Хочешь, я прикрою тебя, пока ты будешь спать, или желаешь продолжить состязаться в остроумии?
Конечно, просто ответить «да, прикрой, спасибо» Питер Хейл не мог.
— К черту остроумие, я и так знаю, кто тут лучший. А вот первое предложение мне нравится. Если выберусь, напомни мне, что я тебе должен… Что ты хочешь за потраченное время?
— Чего я хочу? — задумчиво переспросила Лидия и вдруг рявкнула не хуже альфы: — Хочу, чтобы ты перестал выпендриваться и притворяться, что делаешь мне одолжение! — и уже тише: — Не трать время, а?
В жемчужно-сером ничто можно было не заботиться о постели — а где находилось его тело в реальности, Питеру было наплевать, потому что сейчас он бы смог заснуть хоть стоя на голове. Поэтому он просто позволил себе вырубиться.
Лидия думала, что ей будет трудно просто ждать, пока он спит. Но было только немного не по себе — когда Питер отключился, стало очень тихо. Защиту она поставила хорошую, прочную, не пропускающую ни звука, ни мысли из мира извне. Если бы ее спросили — как она это сделала, объяснить не получилось бы. Так же, как никогда не получалось объяснить, как она чувствует смерть. Она и сама не понимала. Примерно так же действует пресловутая сороконожка, которой лучше не задумываться над вопросом «как», — просто иди и все, и никогда не запутаешься в ногах.
Когда она почувствовала, как снаружи что-то царапается, пытаясь просочиться сквозь ее защиту, понадобилось совсем немного усилий, чтобы отбить эти попытки, и гораздо больше — чтобы подавить ярость, которая захлестнула ее, едва она поняла, что это такое. Отправляйся к дьяволу, доктор Валак. Пока я тут, ты его не коснешься. Неметон сильнее тебя, что бы ты из себя ни представлял.
Тут ей внезапно стало страшно — потому что когда она уйдет, Валак будет очень, очень зол, и только тот самый дьявол знает, что еще он может выдумать для Питера. А она не сможет сидеть в лесу вечно. Ей придется уйти, чтобы восстановить силы и чтобы узнать, что нашел Дерек.
Но завтра я приду снова. Я его не брошу, понял, сволочь? Он все выдержит, потому что он упрямый сукин сын, и еще потому, что я буду ему помогать. И потому что он знает, что я его вытащу. Даже если он считает, что это невозможно — он все равно верит. У него больше ничего нет, кроме этой надежды, но она значит очень много. А уж я помогу ему ее не терять.
— Проснись. Питер, просыпайся. Пора, слышишь? Питер!
Мам, еще немножко. Можно, я сегодня останусь дома?
— Проснись, клыкастый. Сейчас связь прервется. Я не могу больше, прости.
Черт…
— Лидия, из тебя отвратительный будильник.
— Уж какой есть. Я подумала, что имеет смысл тебя разбудить до того, как… как я уйду.
Память открывается резко, как будто дверь распахивается под порывом сильного ветра. Стеклянная клетка, Валак с его ухмылкой и третьим глазом в просверленной черепушке, здоровенные охранники, впихивающие в нос Питера резиновую трубку — уроды, лучше воткните ее в дырку на лбу этого ублюдка рядом, тогда я смогу есть сам! — которых он раскидал бы, если бы не рябина, аконит и поселившийся в его голове вурдалак, а еще вспомнилась кровь на стекле — его собственная, ведь если долго долбить в одну точку, рано или поздно любая стена поддастся, даже это чертово стекло… И пожар. И мерно гудящие аппараты в мертвецкой больничной палате. Бесконечный ужас надвигающейся смерти, не только своей.
Давно пора привыкнуть. Боль должна притупиться, что толку убиваться по погибшим близким, если это случилось так давно… Но трехглазая сволочь всему придает запах свежести и нехоженности. Каждый раз, как первый, да? Мечта дворовой шлюшки. Чтобы каждый раз продавать девственность…
— Прекрати, пожалуйста.
— О. Извини, но ты сама виновата — нехорошо подслушивать чужие мысли.
— Ничего не могу поделать. Я не контролирую, когда я только чувствую, а когда ты для меня — открытая книга. Или так — или никак.
Лучше так. Ты и так знаешь, кто я, что толку шифроваться.
— Ладно, пусть. В конце концов, ты понимаешь, о чем я, принцесса.
Только сказав это, Питер понимает, как двусмысленно оно прозвучало в контексте. Идиот. Сейчас она плюнет тебе в морду и будет права…
Страница 12 из 40
