Нелепо, смешно, безрассудно, безумно — волшебно…

Да ладно тебе. Был у нее очень простой способ. Она смогла преодолеть влияние Валака за десятки километров от него. Она смогла заговорить с тобой и вернуть тебе ясное сознание. Она запросто могла перерезать этот канал связи, если бы захотела. Но не перерезала.

Может, не так уж я никому и не нужен… Она переживала за меня.

Перестань разыгрывать наивность, идиот. Она тебя жалела! Потому что ты — жалок. Ты даже у Дерека умудрился вызвать жалость — иначе почему он тебя пустил в свою жизнь снова? Разговаривать с тобой ему противно, а выгонять жалко. И уж конечно, у Лидии еще более мягкое сердце, чем у твоего племянника, который тебя вполне справедливо и закономерно презирает.

Неудивительно… Я его предал. Снова.

Да не в этом дело! Ты не смог справиться с щенком с красными глазками, не прикончил его, когда у тебя был шанс! Ты не смог отвоевать свое, хотя почти убил ради этого Дерека. И даже себя ты прикончить не смог, чтобы не работать клоуном для трехглазого садиста, когда Маккол тебя пощадил. Кстати, заметь — даже Маккол тебя пожалел!

Ничтожество.

Может быть. Зато я жив и на свободе.

И зачем она тебе?

Если больше ни для чего не пригодится — я хотя бы сдохнуть смогу.

Кишка у тебя тонка, Хейл. Ты слишком хочешь жить.

Никогда не считал это недостатком. Отвали и дай поспать.

Ну, давай. Давно дыма не нюхал? Он тебя ждет. Засыпай, Хейл. Мы все тебя ждем — я, дым и огонь. Сладких снов, неудачник.

В сон он провалился внезапно, когда уже перестал ждать, но, в отличие от предыдущих своих кошмаров, на этот раз твердо знал, что это — сон. Все казалось размытым, ненастоящим, пламя не жгло, крики можно было не слушать, падающие балки падали плавно и бесшумно, слегка расплываясь в воздухе, как во время съемки плохо сфокусированным объективом, — и только застывшая посреди горящей комнаты Лидия была четкой, ясно различимой. Питер хотел рвануться к ней, он не мог даже во сне позволить огню коснуться этих рук, за которые он цеплялся, выбираясь из ада. Но тело не слушалось, он не мог ступить ни шагу.

Лидия тоже не двигалась, и огонь бушевал вокруг нее, обнимал, не сжигая. Ее рыжие волосы казались продолжением языков пламени, и это было… красиво. Некрасивым был только запах горелого, который, наверное, теперь будет преследовать его везде. Намертво впечатался.

Запах усиливался, превращаясь в жуткую вонь. Настолько жуткую, что Питер проснулся. Вонь не исчезла, и поначалу он не удивился. Впечатался же… Но когда глаза окончательно открылись, он обратил внимание на свет, пробивающийся в щель под дверью. Слабый, но в темноте комнаты вполне ясно видимый. И в этом свете ему почудились клубы дыма.

Это галлюцинация. Этого не может быть. К черту, надо проснуться окончательно, сколько можно!

Злость на чертовы глюки придала сил, и Питер довольно быстро смог подняться с постели, несмотря на слабость. Как просыпаться, если кажется, что ты уже и так проснулся, а рядом нет Лидии Мартин, он не мог сообразить. Пришел к выводу, что лучше принять как рабочую версию, что он не спит, а вот дым ему мерещится, вместе с запахом и светом в щели под дверью, и в этом случае лучше одеться, прежде чем спускаться вниз.

Мысль о том, чтобы лечь обратно или просто посидеть и почитать одну из книг с полки, ему даже не пришла в голову. Остаться одному, когда комната наполняется воображаемым дымом — ни за что. Лучше пусть Дерек проснется и даст ему пинка за то, что разбудил. По крайней мере, это точно будет наяву.

Вскрик снизу, резкий и отчаянный.

Это не было галлюцинацией, Питер был в этом уверен. Он в два прыжка оказался у двери — откуда только силы взялись, — распахнул ее, и в комнату ввалились самые настоящие, почти физически осязаемые клубы вонючего дыма. Внизу что-то горело.

Питера отбросило назад в мансарду, как будто ударило. Он захлопнул дверь и отскочил к противоположной стене, к небольшому круглому окну.

Дыхание перехватило, он силился вдохнуть, но у него не получалось. Не из-за запаха горелого — он был еще сравнительно слабый, — а просто не получалось. Он не мог дышать, не мог кричать и не мог даже зажмуриться, чтобы не видеть просачивающийся в щель дым. Дернулся было назад, чтобы открыть оконную раму и впустить воздух, но не смог нашарить защелку. Разбить окно, хоть кулаком, хоть собственной головой, только бы открыть себе путь к бегству… Перед глазами всплыли кровавые потеки от его разбитых рук на стекле в камере Дома Эха.

Представить, что лофт загорелся, как их дом тогда, было выше его сил, но он горел, представляй-не представляй… Внизу бушевало пламя, и это было не в его личном кошмаре, это — реальность. И в этом реальном пламени только что он слышал крик.

Дерек. Дерек внизу. И он мог не выбраться из огня. Если загорелась проводка, а он спал, то мог не почувствовать, пока не стало слишком поздно — иначе бы он не кричал, а действовал.

Идиот, это не сон. Это на самом деле…