Немой Мазохизм

Вот он. Последний паззл всей этой картинки. Последний кусок всей этой истории Грэмма. Теперь я понимал его. Теперь я его знал. Всё это время я сталкивался с ощущением того, что не знаю его. Теперь всё было иначе. В каком-то смысле я встал на его место, а в каком-то до сих пор не понимал его этого насилия на почве ревности.

Впрочем, любой бы обезумел на его месте.

Я слушаю его внимательно. Окончательно протрезвел. А он встаёт и идёт заваривать нам чаёк. Спрашивает сколько мне кубиков сахара, но я его уже не слышу. Я там, в его истории. Натыкаюсь взглядом на светящуюся голову Эммета. Снова всё вспоминаю. Становится не по себе. От нее в добавок начало пахнуть палёным. Лампочка буквально жарит голову изнутри и от этого появляется этот мерзкий запах.

Убери ее… пожалуйста, убери…

Пахнет жареным мясом, а? — улыбается — ты любишь жареное мясо?

С этого дня нет.

А как думаешь, каково оно на вкус? — он указывает на голову, а я перевожу на него перепуганный взгляд, не могу поверить, серьёзно он это или нет, а он снова мне улыбается — да прикалываюсь я… Я может и сумасшедший, но не каннибал.

Не каннибал. Это должно меня утешить? Не знаю, что бы меня утешило в свете последних событий.

Одно мне оставалось не понятным.

Сиэль? Ты знаешь Грэмма?

Какого к чёрту Грэмма? — начинает злиться, наверное зря я его разозлил, но я должен был узнать — мне и от него избавиться? Только скажи, милый… — хлопает меня по щеке.

Это. Это мне оставалось не понятным. Сиэль не знал про Грэмма, а Грэмм не знал про Сиэля.

У Грэмма было раздвоение личности.

Вот что значило то «Грэмм У., Љ6, Р. Л.» на бирке.

«Грэмм Уиллс, палата Љ6, раздвоение личности».

Я сижу на диване, а он сидит на полу между моими ногами. Перетягивает свою руку жгутом. Зажимает зубами колпачок от шприца. Пытается засадить иглу в истыканную от инъекций руку. Все его вены уже давно почернели. Его руки были бледными и истощёнными. Его лицо было бледным. Лишь огромные голубые глаза и тёмные круги вокруг. Бледные губы и медленное прерывистое дыхание. Он засаживал себе шприц, а потом опускал свою руку, она словно обмякшая валилась на пол с характерным грохотом. Я аккуратно брался за иглу двумя пальцами и медленно вытаскивал. Он ложил свою голову мне на колени и тяжело дышал едва слышно постанывая. Ему было хорошо. Удовольствие. Чистое удовольствие и ничего больше. Никаких мыслей. Ничего. Но выглядел он чертовски болезненно. Как умирающий. Я не смыслил в медицине, но возможно, он уже умирал. Я всегда боялся в такие моменты. Боялся, что потеряю его. Что в одно из своих маленьких путешествий в мир удовольствия он так и не вернётся назад.

Он лежал неподвижно. Почти невесомая голова на моих коленях. Я держал его в руках и гладил по волосам, а он всё так же постанывал и касался губами моих пальцев. Тогда я почему-то начинал плакать.

Гарэтт… я умоляю тебя не делать этого. Слышишь? — говорю ему на ухо, но он не слышит.

В эти моменты он никогда меня не слышал. Он был где-то в другом месте. Не здесь. Не со мной. Я был один.

Я начал ненавидеть его наркоманию. Я начал ненавидеть наркоманию в нем.

А через пару часов его отпускало, он смотрел на меня закатывающимися глазами, так, будто ему было больно.

Ты в порядке? Гарэтт? — глажу его по лицу, а он отводит от меня взгляд.

Нет. Не в порядке. Принеси чего-нибудь выпить.

Может не надо? — спрашиваю осторожно.

Может заткнёшься!? — а он срывается на крик.

Он стал ужасно нервным, ужасно грубым. Другим. Будто ему правда всегда было больно.

Протягиваю ему бутылку, сажусь на то же место, где он сидит между моими ногами и глажу его волосы. Он откупоривает пробку и пьёт прямо из горла не озаботившись взять стакан.

Тебе больно, да?

Больно? — переспрашивает — да… больно.

Что у тебя болит?

Там… внутри… знаешь?

Может к врачу?

Нет. Ты меня не понял. У меня не тело болит.

Я не понимал, что именно он имел в виду. Он включал телевизор, каждое утро просматривал утренние новости, а потом шел пить. Снова. Но не в этот раз. По новостям говорили о пропавших людях. Почему его интересовали пропавшие люди?

Собирай сумки.

Что?

Давай, тащи барахло! Собирайся!

Мы куда-то едем?

Да, мы куда-то едем! Давай шустрее!

У меня вещей не было, так что я собирал только его вещи. Я рылся по ящикам, а он лишь поторапливал меня, говорил, чтоб я взял выпивку из бара и не забыл его таблетки. Он сидел на полу и пытался одеться. Искал свой второй ботинок.

А еду брать?

Да, возьми что-нибудь перекусить.

Он одевает свой плащ, а потом шатаясь идёт к барной стойке. За своей наркотой. Вываливает всё, что там есть. Морфин, таблетки, шприцы и еще какие-то пузырьки. Пару пачек сигарет. Всё чем он убивался. Забирает ключи и шатаясь идет до машины. Я помогаю ему спуститься. Держу его за руку.