Неправильные пчёлы

Осторожно потянув рычаги на себя, пробую подать назад, но движок стонет, захлёбывается. Рой колыхается тёмной волной, злобно гудит, через прорехи в живом ковре видно: фары, установленные на манипуляторе, то ли лопнули, то ли потухли. На стойках свет ещё теплится, но и там люксов сохранилось немного — наползающей из леса темноты всё больше, и она всё ближе. В задней части комбайна что-то звенит, гремит, хлюпает. Всхрап загнанной лошади — вот как это называется, с той лишь разницей, что пена изо рта — мазутная. Дёрнувшись, харвестер замирает, и осиный гул накрывает нас с ним невидимым куполом, как прозрачная крышка маслёнки — светло-жёлтый кусок на тарелочке. Теперь я различаю жужжание, различаю поскрипывание лапок по противоударному стеклу. Скрип-поскрип, скрип-поскрип — будто иголкой. Может, эти осы — железные? Какой-нибудь новый вид, лепящий гнёзда к высоковольтным опорам? Бред, конечно, но из головы не идут чернобыльские сомы, о которых рассказывал Мыкола — размером с акулу, и такие же зубастые… Голова — колокол, осы бьют в него крыльями, жвалами, мохнатыми лапами. Перед глазами всё кружится, кружится, кружится — чувствую себя космонавтом, раскрученным на центрифуге. Макароны по-гаджетовски просятся наружу, и никаких сил их удержать. Ухватившись за джойстики, перегибаюсь пополам, и пахучие струи выплёскиваются на приборную панель, на плоскую поверхность экрана. Желудок ещё трепыхается, но предложить больше нечего — обессилено заваливаюсь назад. Язык нащупывает во рту что-то твёрдое — достаю двумя пальцами, рассматриваю. Нет, не зуб — вывалилась пломба. Возможно, всё дело в кривых руках дантиста, но скорее в вибрации, излучении, или что там ещё производят эти гребаные шершни? «Неправильные пчёлы! — колотится в висках голос Винни-Пуха, — и мёд у них неправильный!» Он нарастает и нарастает, охая и ухая, выключает сознание, как настольную лампу.

Все мы из одного города, и на работу отправляемся вместе. Обычно это УАЗ «Патриот» Мыколы.

— Покупай уже иномарку, — не перестаёт звучать просьба коллектива, — поможем!

— Та не, мне нужен вездеход, рабочая лошадка, — отмахивается Коля, — и помочь тут может только отечественный производитель!

— Извращенец, — высказывает общее мнение Серёга, — мазохист.

Ему можно, он — напарник, устроился себе на переднем пассажирском. Мы с Гаджетом мотаемся сзади, как дрова.

— И финтифлюшку эту убрать не помешало б, — Лёха тычет пальцем в сторону подвешенного над лобовым скелетика — ручки и ножки у того болтаются, начинённые фосфором глазёнки тлеют, — нервирует… — А ось вам! — Мыкола оборачивается, складывает пальцы в увесистый кукиш, — дулю!

— Осторожно! — хватает его за плечо Зелёный, — дерево!

То, что вымахало в центре трассы, похоже на баобаб — для обхвата ствола потребовался бы целый хоровод! — если б не зелёные глаза, не широко распахнутая пасть. Коля рвёт «баранку», скелетик танцует, я растекаюсь по дверце, придавленный Гаджетом. От дерева-монстра «Патриот» проходит в считанных сантиметрах, но всё же проходит. Спасение близко, спасение рядом, но колесо цепляет торчащий из-под земли корень, и внедорожник идёт юзом. Машина прыгает, переворачивается, я — шарик в лототроне. Прочная рама сминается, топливо воспламеняется — бинго!

Теперь трамвай — с прогнившими креслами, с кислым привкусом ржавчины. Кондуктор — тот самый скелетик, только в сером плаще, а вместо головы — сдвоенная харвестерная фара. Прохаживаясь между рядами, он время от времени останавливается, со скрипом поворачивает голову, и пассажир, выхваченный лучом яркого света, исчезает. Стёкла выбиты, за ними — пустота, смотреть туда ещё страшней, чем на кондуктора, поэтому смотрю перед собой. Шаги приближаются, кондуктор дышит тяжело, с хрипами и присвистом.