Неправильные пчёлы

«Выручай, Лёха, выручай, — повторяю про себя мантру, — долго мне не продержаться»… Из звуков только гул, другие вязнут, застревают в нем, и всё же, кажется, различаю возглас. Ночная птица, зверь, или просто примерещилось? Лобовое стекло вспыхивает иллюминацией — рой поднимается, харвестер вздрагивает с той стороны, где лесенка. Воспалённый разум, не жалея красок, рисует снежного человека, здравый смысл, работая ластиком логики, правит в медведя. Если здесь такие шершни, каким может оказаться косолапый мишка? Вероятно, что-то среднее между форвардером и харвестером… Осы-стрекозы беснуются, чертят зигзаги, а я, как пришибленный, всматриваюсь в прямоугольник окошка над дверью, и жду неизвестно чего. Появляется там нечто пятнистое, нечто светящееся, и первая мысль — леопард, однако, стоит приглядеться, как понимаю: Лёха! Он колотит в стекло зажатым в кулаке гаджетом, рот открывается и закрывается — беззвучно, словно у рыбы. Ладонь сама тянется к ручке — открыть, впустить, спасти! — но вместо этого проверяет, опущен ли фиксатор, надёжен ли запор. Живо представляю, как Лёха, облепленный шершнями, вспыхивает факелом, и, плотно зажмурившись, начинаю новую мантру:

— Мне это привиделось… мне всё это привиделось… Трамвай несётся на пределе скорости, последних пассажиров бросает из стороны в сторону, вышвыривает в распахнутые двери, за которыми — чернота. Вбиваю сваи ног в пол, хватаюсь крючьями пальцев за переднее кресло, однако, не удержаться, не усидеть, и вылет мой — дело времени. Фигура в плаще уже рядом, но всё ещё не может взять в фокус: лучи света сходятся то выше, то ниже, то справа, то слева. По правую руку кондуктора зубная врачиха, по левую — Лёха, у них фасетчатые глаза, полосатые тела, стрекозиные крылья.

— Жу-жу, — звенит недовольно дантистка.

— Жу-жу-жу, — соглашается Гаджет.

Сразу понимаю, куда они клонят: наводят на цель. Кондуктор медленно, очень медленно, ведёт головой — щёлк-щёлк-щёлк — хрустит его шея.

— Нет! — кричу я, чувствуя приближение света, — нет же!

— Сделай бочку, — говорит Лёха человеческим голосом, и лезвия света разрезают меня на две части.

Я-первый скребёт обшивку кресла, выгибается дугой, пузырится пеной. Вызванное шершнями кровоизлияние — бомба, взорвавшаяся меж стенок черепа. Алое хлещет из носа, сочится из глаз, стекает ручьями по подбородку. Я-второй холоден и спокоен, смотрю отстранённо, шершни пролетают сквозь, прикосновение их сродни щекотке. Я-первый отомстил бы — превратил рой в пепел, а пепел ещё раз сжёг, мне-второму всё равно, пусть и могу до ос-стрекоз дотянуться. Они чувствуют, они понимают, и скоро улетят, скоро исчезнут. Где-то в чаще бродит Лёха, в буквальном смысле сгоревший на работе. Невероятно, но он до сих пор не понял, и думает, что видит страшный сон… Делаю всего один шаг, но оказываюсь рядом с субмариной — у смерти есть свои преимущества. Алым зрачком тлеет огонёк сигареты, Мыколе не спится. Он уже знает, однако, ещё не в силах поверить тому, что нашёптывают голоса. Именно Коля поднимет тревогу, вместе с Каримом рванут на делянку, где обнаружат два трупа, две выведенных из строя машины. Запомнится случай надолго, дело дойдёт до комиссии с особыми полномочиями, до файлов под грифом «секретно», но только Мыкола будет знать, что к чему, увидит от начала и до конца. Теперь он глазастый, и всё благодаря одному лишь укусу. Он и в «Битве экстрасенсов» не ударил бы в грязь лицом, сражайся там экстрасенсы. Зелёному поможет забыть о странных осах, с работы уволится, крутое пике запоев, дно, и только после этого, кажется, примет дар. Меня бы тоже увидел, покажись я ему, вот только, боюсь, моё появление запустит ход событий по иной колее… Шаг домой, где мама, проснувшись в холодном поту, шлёпает на кухню, пьёт капли от сердца. Шаг в спальню той, которую когда-то любил, любил до безумия, оставившей в душе глубокую рану. Наблюдаю, как занимается сексом с тем, кого я-первый считал своим лучшим другом, но он-то и увёл её из-под венца. Жизнь есть жизнь: кто-то выигрывает, кто-то проигрывает. Кажется, она меня видит, когда добирается до самого пика — глаза распахиваются широко-широко. А может, я только хочу так думать, и на самом деле то отблеск сакрального, доступного лишь матерям, понимания, что новая жизнь началась здесь и сейчас? Жизнь отвечает на смерть новой жизнью, смерть прочёсывает прожектором местность в поисках новых жертв. Паритет без начала и без конца.

Возвращаюсь в лес, к исполинским елям, пробираюсь в самую глушь. Замшелые деревья стоят плотно, будто витязи, сомкнувшие строй. Лес умеет хранить свои тайны, и я не тревожу его. Нахожу Лёху, беру за руку, веду, будто ребёнка, к трамваю в небесах. Последняя остановка — неизвестность, в такой путь лучше отправляться вместе.