Неприкаянные

— Ремус, я провела всю юность, наблюдая за праздниками чистокровных волшебников. Поверь, меня мало чем можно шокировать!

Смех, к которому примешивалась изрядная доля иронии, сорвался с его губ:

— Увидим.

Но Ремус никак не мог согнать с лица облегченную улыбку. Андромеда улыбнулась в ответ, взяла его под руку, и они вместе двинулись обратно к воротам.

В тот же вечер Ремус собирался навестить Северуса в Мунго. Перед тем, как выйти из дома, он поднялся по скрипучим ступеням на самый верхний этаж и решительно открыл дверь в бывшую комнату Сириуса.

Если бы ему пришло в голову сделать это раньше, он бы, наверное, заметил, что комната не была источником неведомого зла — просто спальня, полная пыли. Присев на кровать, Ремус осмотрелся вокруг, вспоминая о проведенных здесь минутах. Из всех мест в доме он выбрал именно это, чтобы сказать то, что собирался.

— Мне очень жаль, — наконец выговорил он. То, что Сириус не был виноват в странностях, творившихся в доме, не имело значения. То, что Ремус на мгновение был готов поверить в его вину — имело.

Недоверие всегда надламывало их дружбу, вплоть до того, что они готовы были счесть друг друга предателями в смутные дни первой войны. Только теперь Ремус осознал, что он никогда и не давал Сириусу возможности понять, постоянно уходя в сторону и прячась за стеной собственного молчания, никогда не спорил с ним, боясь конфликтов и ссор. Может быть, Сириус, зная его достаточно хорошо, все-таки догадывался, что Ремус что-то скрывает, и подозревал худшее? Было несправедливо после всех этих лет обвинять Сириуса в бесчисленных глупостях их детства и идиотизме взрослых лет — потому что он и сам был в них виноват. Ремус никак не мог отпустить прошлое, цеплялся за него, и это больше говорило о его неуверенности, чем о привидениях в доме.

На дверце шкафа висел знакомый плакат с мотоциклом и лежащей на нем полураздетой красоткой, которая внезапно подмигнула Ремусу. Он усмехнулся и вышел, оставив дверь слегка приоткрытой.

В больнице святого Мунго полным ходом шла подготовка к Рождеству. Когда Ремус вышел из лифта, в нос ударил запах омелы и имбирных пряников, а из радио на стойке доносился последний послевоенный хит Селестины Уорлок «Я вернусь к Рождеству».

Поскольку Северус все еще номинально считался подследственным, ему выделили отдельную палату. Ремус пробрался через шумную толпу в холле к дальнему крылу, где была комната Северуса, кивнул знакомому аврору, сидевшему перед дверью, и пообещал посторожить, пока тот ходит за кофе. Стоя в коридоре, он заметил, что дверь в палату приоткрыта и оттуда доносятся негромкие голоса. Ремус решил, что там кто-то из целительниц, открыл дверь чуть шире, и очень удивился, увидев Минерву МакГонагалл, которая сидела на единственном в комнате стуле возле кровати.

Насколько Ремус понял из разговора, они встретились впервые после того столкновения весной. Когда он заглянул внутрь, Минерва как раз говорила:

— Мне кажется, уместно принести извинения лично, когда заставляешь кого-то сбежать, выпрыгнув из окна.

— Я не «сбегал», — раздраженно поправил ее Северус. Из-за установленной перед кроватью ширмы Ремус не видел его лица, но вполне мог представить себе выражение. — Это было тактическое отступление, к которому мне пришлось прибегнуть, чтобы не причинить тебе вреда.

— В таком случае позволь мне перефразировать: спасибо, что выпрыгнул из окна ради меня.

Ремусу пришлось отвернуться, чтобы не выдать себя смехом. Когда он повернулся обратно, оба собеседника снова были серьезны.

— Если ты пришла, чтобы извиниться, это совершенно напрасно, — сказал Северус. — Ты действовала так, как считала в той ситуации правильным, и я ни в чем тебя не виню.

— Зато я виню себя, — твердо сказала Минерва. Ее лицо прорезали строгие недовольные морщины, и школьник внутри Ремуса вздрогнул от страха. — Северус, мы работали вместе восемнадцать лет! Я должна была научиться видеть, когда мне врут прямо в лицо.

— Ты не должна была знать. Никто не должен был знать. Альбус…

— Об этом я тоже хотела поговорить с тобой. Ты знаешь, что значил для меня Альбус, но… Почему он не доверился мне, когда речь шла о безопасности школы? Даже если не говорить о тебе и твоем душевном здоровье — и нет, я не считаю это неважным — как насчет учеников? Если бы я знала, что мы оба пытаемся их уберечь, вместо того, чтобы прятать от тебя деятельность Отряда Дамблдора, я могла бы… — Минерва покачала головой и вздохнула. — Альбус сам все время повторял, что не время бороться друг с другом, когда есть общий враг. Я думала, у него хватит ума последовать собственному совету.

В комнате воцарилась глубокая тишина. Ремус все еще не видел лица Северуса и даже не мог себе представить, с каким выражением тот смотрит на Минерву. Наконец он нарушил молчание:

— Мы оба знаем, что это не так. Всего два слова: рождество девяностого.

Минерва вздрогнула так, что даже Ремус заметил:

— Мы же договорились никогда не упоминать о том вечере!

— И я едва не унес эту тайну с собой в могилу.