Неумолимость

Я пыталась найти французские духи, но нашла лишь какую-то туалетную воду с ароматом лаванды. Румяны, белила — всего понемногу, все равно по дороге ничего не останется. Я почти не ездила в подземке по ночам, а по моим меркам уже наступила ночь. Я только знала, что поезда ходят очень редко, и ехать с пересадкой рискованно. Потому я решила бежать на станцию Бейзуотер, чтобы через северные районы по Кольцевой линии добраться прямо до Тауэр Хилл.

Я обмоталась широким шарфом, нацепила пальто и шляпу и выскочила из квартиры. Времени на посторонние мысли не было, поэтому я лишь на улице сообразила, что одета не по погоде. Похолодало, и промозглый ветер гнал редкие снежинки. Впрочем, ветрено было только в переулке. Я вышла на оживленную улицу, и неприветливая ночь стала уютным вечером. Детский хор тихо пел кэролс перед освещенным порталом станции, и я пробежала мимо них с улыбкой.

Настроение сменилось столь же быстро, едва я оказалась на полупустом перроне. Коричневые стены, которые, верно, помнили юность королевы Виктории, обступили меня и настойчиво просили не задерживаться в их ночном царстве. Фонари на краю станции покачивались с мерным скрипом, и за гранью станции, где поезда выходили под открытое небо, снежинки кружились в такт этой мелодии.

Отдышавшись, я стала соображать, куда же я еду. Откуда у Р. С. мой номер? Почему он звонил мне, что ему надо? Должна ли я ехать на ночь глядя в к неизвестному, с такими неясными перспективами? Стоило ли спешить?

И все же разве я могла не поехать? Мне стало страшно. Где был поезд? Кутаясь в пальто и глядя во тьму за гранью перрона, я поняла, что в спешке забыла часы.

Минут пять спустя поезд все же подошел, и я, поборов сомнения, вошла в вагон. Тут была чуть более оживленная атмосфера, чем на станции, но на Паддингтоне немногие попутчики покинули меня, а вошел лишь один человек.

Это был одновременно комичный и пугающий мужчина лет сорока, которого хотелось назвать стариком из-за его отвратительно запущенной внешности. Дырявый цилиндр, достойный ряженого, скрывал рыже-серую проволоку волос, полуседая нечесаная борода торчала лохмотьями из-за поднятого воротника засаленного лапсердака, а из кармана допотопной одежды глядела зеленая пузатая бутыль. Мужчина был так пьян, что еле держался на ногах. Ухватившись за поручень, он упал на сиденье напротив меня.

Я невольно поежилась, ощутив на себе колкий взгляд блестящих глаз. Мы были одни в вагоне. Поезд тронулся, и мне показалось, что ветер особенно тоскливо завыл в полуоткрытом тоннеле.

Чем дальше я уезжала, тем сильнее меня терзали сомнения в правильности моего выбора. К мучениям по поводу собственных измышлений добавились не менее мучительные мысли об объекте моего интереса.

Приличный человек вряд ли стал бы звать девушку ехать к нему ночью через весь город, тем более если они едва знакомы. Приличный человек не стал бы требовать от леди такой спешки. Наконец, он бы наверняка объяснил ей причины, если в этом действительно была необходимость.

Нужно было не валять дурака и бросить это, пока не поздно. Я с трудом дождалась следующей станции и, когда поезд остановился, подошла к двери.

Я молча смотрела через стекло на опустевшую коричневую станцию. Казалось, я ехала не один час, и была поздняя ночь. Возможно, этот поезд был последним.

В пятнах желтых фонарей читались на стенах летопись и легенды подземной железной дороги. Эта ночь — ночь, когда тьма еще не изгнана из душ, и потому сильней всего. Минутной слабости достаточно, чтобы никогда не выйти из подземелья… Многие мили тоннелей показались мне продолжением страшной Лондонской подземной тюрьмы, славившейся когда-то дикостью пыток.

Я представила, как холодно на перроне, глянула вверх — и увидела нависавшие прямо над станцией закопченные стены какого-то дома. Куда идти, если поезд и вправду последний? Что это за незнакомый район?

Поезд тронулся, а я вернулась на место. Я видела один путь, но какими сомнениями он был полон! Слезы подступили к глазам. Теперь вся неумолимость судьбы зависела от действий одного человека.

И тут нищий заговорил.

— Удивительное дело, — произнес он скрипучим басом.

— Стало быть, мисс предпочитает сырому ветру перрона больной воздух поездов? Но этот самый воздух она ставит выше шелковой прохлады кровати… — Я содрогнулась от этих слов, так отвратительна была нежность в его пропитом голосе.

Жалость к нему, а может, сознание безнадежности заставило меня улыбнуться. Нищий достал из кармана зеленый фигурный сосуд.

— И так весело едет, — сказал нищий, подмигнул мне, хлебнул из бутыли и продолжил.

— Между тем мисс такая славненькая, такая миленькая, такая чистенькая… В его глазах сиял какой-то людоедский блеск. Мимо нас с гудком пронесся встречный поезд. Я очень жалела о том, что не вышла на предыдущей станции.

— Не чета старому Биллу, — продолжил старик.