Старой цыганке Муче было плохо. Она умирала. Ее дочь Ягори стояла у изголовья матери и шептала только одно: «Скажи, что надо делать?». Муча, казалось, не слышала ее. И вдруг ее глаза загорелись, и она заговорила тихо, но очень четко. Это было наставление. «Спеши», — сказала Кошечка, и дочь быстро вышла на улицу, набросив на себя легкий полушубок.
21 мин, 8 сек 4126
— Ладно, и так видно! И не боись, что будешь жить со старухой. Наша Верунька очень молода, а порча пройдет! Был у нас случай такой в деревне. Сразу же после революции. Я тогда маленькая была, а выросла еще года на три, все про этот случай говорили бабы. А как же не говорить? Вот я и запомнила. Была у нас Авдотья Миронова. Девке лет четырнадцать было, наша чуток переросла ее. Так вот тоже проходил мимо цыганский табор, умирал в нем кто-то. Среди цыган всякие есть, одно племя патрыл или пэтрэл, забыла уже, колдуны в нем сильные. Вот так же отобрали у Авдотьи сразу лет тридцать, потому что не успели, священник наш обвел огнем девушку. Ну а выдали ее срочно замуж за деревенского дурочка. Тому было невдомек смотреть на жену. А как родила Авдотья, так и вернулась к ней молодость… Ну я пошла к себе. Знаете теперь, что делать.
Баба Нюра прежде чем уйти, подошла к Никите и шепнула ему на ухо: «Будь мужчиной!», но получилось, что и мама и сама Вероника услышали напутствие.
Когда она ушла, воцарилось неловкое молчание. Предложение бабы Нюры было откровенным.
— Я не знаю, — пожимая плечами, словно свитер сидящий на Никите был тесным, — если это нужно для Ники, то мне уже шестнадцать лет. Я предлагаю Веронике руку и сердце.
Никита встал и взял за руку Веронику.
Евдокия Васильевна тоже встала. Она притянула обоих к себе, обхватила их головы и заплакала:
— Доченька, ты моя, сыночек! Да что же это делается? И ведь не найдешь эту цыганку, не привлечешь их. А что-то делать надо… Стыдно мне, матери, предлагать вам такое, но идите в комнату Веруньки. Живите, а там видно будет. Посмотрим, на что мы годимся! Только бы надо твоим родителям обо всем сказать. Наверное, бросились тебя искать?
— Да спят они, — сказал Никита, — когда я уходил, телевизор уже молчал. И света не было. Они рано ложатся спать… Да у меня еще сотовый телефон есть. Я же по нему звонить стал.
— Покажи мне, — сказала Вероника, от любопытства ее лицо разгладилось, — пошли ко мне.
И они ушли. Ушли, что бы вот так, разглядывая телефон, перед тем, как стать мужем и женой.
Ник и Ника проговорили до утра, пока их не сморил сон. Не раз мама Ники вставала, проходила мимо комнаты дочери, слыша сбивчивый шепот молодых людей.
Уже утром Евдокия Васильевна не вытерпела и на цыпочках вошла в их комнату.
Она увидела, как первый солнечный луч осветил шею Ники.
Инстинктивно мама направилась к окну, что бы закрыть штору, но неожиданно застыла на месте. Первый взгляд на дочь как бы вновь завоевал сознание матери. Теперь, глядя на лицо Ники, Евдокия Васильевна почувствовала, что улыбается. И тотчас же сердце радостно застучало: зло уходило. На кровати, рядом с Никитой лежала не уродка, подброшенная в их дом, а молодая женщина, рано перенесшая испытания.
Надолго Евдокия Васильевна застыла в тихой радости от происходившего на ее глазах чуда. Она видела, как происходят перемены в дочери, и не могла этому поверить.
Неожиданно, словно солнцу надоело медленно подниматься над землей, или на сук дерева, стоявшего перед окном села тяжелая птица, но луч, гревший шею Ники, стал ярким снопом света, и лицо девушки засветилось невиданной красотой юности.
Баба Нюра прежде чем уйти, подошла к Никите и шепнула ему на ухо: «Будь мужчиной!», но получилось, что и мама и сама Вероника услышали напутствие.
Когда она ушла, воцарилось неловкое молчание. Предложение бабы Нюры было откровенным.
— Я не знаю, — пожимая плечами, словно свитер сидящий на Никите был тесным, — если это нужно для Ники, то мне уже шестнадцать лет. Я предлагаю Веронике руку и сердце.
Никита встал и взял за руку Веронику.
Евдокия Васильевна тоже встала. Она притянула обоих к себе, обхватила их головы и заплакала:
— Доченька, ты моя, сыночек! Да что же это делается? И ведь не найдешь эту цыганку, не привлечешь их. А что-то делать надо… Стыдно мне, матери, предлагать вам такое, но идите в комнату Веруньки. Живите, а там видно будет. Посмотрим, на что мы годимся! Только бы надо твоим родителям обо всем сказать. Наверное, бросились тебя искать?
— Да спят они, — сказал Никита, — когда я уходил, телевизор уже молчал. И света не было. Они рано ложатся спать… Да у меня еще сотовый телефон есть. Я же по нему звонить стал.
— Покажи мне, — сказала Вероника, от любопытства ее лицо разгладилось, — пошли ко мне.
И они ушли. Ушли, что бы вот так, разглядывая телефон, перед тем, как стать мужем и женой.
Ник и Ника проговорили до утра, пока их не сморил сон. Не раз мама Ники вставала, проходила мимо комнаты дочери, слыша сбивчивый шепот молодых людей.
Уже утром Евдокия Васильевна не вытерпела и на цыпочках вошла в их комнату.
Она увидела, как первый солнечный луч осветил шею Ники.
Инстинктивно мама направилась к окну, что бы закрыть штору, но неожиданно застыла на месте. Первый взгляд на дочь как бы вновь завоевал сознание матери. Теперь, глядя на лицо Ники, Евдокия Васильевна почувствовала, что улыбается. И тотчас же сердце радостно застучало: зло уходило. На кровати, рядом с Никитой лежала не уродка, подброшенная в их дом, а молодая женщина, рано перенесшая испытания.
Надолго Евдокия Васильевна застыла в тихой радости от происходившего на ее глазах чуда. Она видела, как происходят перемены в дочери, и не могла этому поверить.
Неожиданно, словно солнцу надоело медленно подниматься над землей, или на сук дерева, стоявшего перед окном села тяжелая птица, но луч, гревший шею Ники, стал ярким снопом света, и лицо девушки засветилось невиданной красотой юности.
Страница 6 из 6
