Никки любит Стефано

— Тебе снятся сны?*Брат Гвидо ди Аймоне, салернитанский инквизитор, пригнулся у стрельчатого окна, потирая ладонью худую спину с острыми лопатками, выпирающими сквозь белую рясу доминиканца. Domini canis, пёс Господень, глядел на зарево пожара через почерневшее от копоти стекло. Горело возле новой церкви Благовещенья Святой Марии и у кафедральной площади. Хлопья жирной сажи оседали повсюду черным снегом. Проклятый Богом город гнил от чумы и задыхался от пожарищ: достойная смерть месту, погрязшему в грехе. У собора Святого Матфея толпа на куски разорвала старуху только за то, что она несла в корзине кошку. Безумцы обоняли дьявола, кричали о богомерзких делах и ведьмах. Братья во Христе твердили о наказании за миноритскую ересь, Гвидо же полагал, что бездна бездну призывает во мраке хлябей своих. Со дня своего приезда, по назначению салернитанским инквизитором, он ненавидел свободные нравы торгового города с его роскошными фонтанами, нарядными улочками, римским акведуком и медицинской школой, где обучали врачеванию распутных женщин. Гвидо ждал постигшей город кары, поэтому теперь не удивлялся, что мирские власти не успевают тушить пожары и вывозить покрытых язвами мертвецов. Город продажных мужей и развратных жен, убийц и похотливых клириков, клятвопреступников и богоотступников; город, раздираемый мошенниками всех мастей, празднолюбцами и обиралами, стремительно пустел. Бедняки в трущобах гибли от чумы как мухи. Аристократия расползлась по загородным виллам, унося моровое поветрие и туда. Чума повсеместно собирала обильную жатву. «Весь мир погружается в ад», — думал Гвидо. Его святейшество понтифик в страхе бежал из Авиньона и, скрывшись в своём имении, затворился в комнате, куда никого не допускал, забирая пищу через щель в двери. Инквизитор чумы не боялся, и та обходила доминиканца сторонойГвидо готов был к встрече с Богом, но сперва хотел распутать клубок из оборванных нитей. Он приоткрыл створку окна, но вместо свежего воздуха впустил тяжкий смрад. Мимо резиденции салернитанского епископа, где последнее время проживал инквизитор, одна за другой проследовали четыре груженные трупами повозки. Следом плелись могильщики, отбрасывая в свете уличных факелов длинные уродливые тени. Огромные птицы в белых хламидах. Вместо крыльев из птичьих рукавов торчали человечьи руки, сжимающие палки с крюками: ими стаскивали тела, чтоб собаки не пожирали чумное мясо. За птицами прогромыхала еще одна повозка: фургон с плотно затворенными пологами. Казалось, серая в яблоках кляча шла сама по себе. Гвидо проводил скорбную процессию взглядом, с усилием захлопнул разбухшую от сырости створку и глухо вскрикнул, прибив на указательном пальце ноготь. *Никкола проснулся далеко за полдень. В окне тусклое небо латаным одеялом стелилось над полем. Ветер шевелил бурьян, и только лес стоял мертво. Никкола перевернул песочные часы; надел поверх рубахи плащ и вышел из дома. Он сел на пыльную дорогу, петлей прорезающую поле, и стал смотреть в сторону города, куда утром отправился на фургоне Стефано. Когда поднимался сильный ветер, оттуда приходили запахи: сладковатые — тлена и горькие — пожаров. От них слезились глаза, и тошнота подступала к горлу. Однажды ураган засыпал улицу ледяными шариками. Никкола попробовал и тут же выплюнул: они отдавали тухлятиной. Брат Стефано назвал шарики градом и сказал, что это замершая вода, и её, по дьявольскому наущению, насылают на добрых христиан ведьмы. Иногда мальчик думал, что будет делать, если Стефано не вернется? Не будет еды, которую он приносит, и не с кем будет говорить. «А потом я умру». Впрочем, где Никкола жил раньше, еды было вдоволь, но всё равно все умерли. К вечеру лоскутное небо потемнело, стало грузным и низким. Вдали, за горами, засверкали молнии, сопровождаемые глухим грохотом. Никкола залез в потаенное место под сараем, в уют и мышиный запах. Он лежал, опустив подбородок на руки, и смотрел, как в густеющем воздухе исчезал мир. Сначала туман съел горы и лес, потом поле, остался только кусок дороги, который уходил будто в никуда. Просыпались капли, тяжелые и крупные. Никкола подставил ладонь, но капли избегали её. Совсем близко сверкнуло, и тут же воздух потряс раскатистый перебор грома. Казалось, что гнилые доски сарая треснули. Мальчик зажмурился, скороговоркой читая обрывки молитв, и прижал ладони к ушам. Он слышал шум тела. Брат Стефано говорил, что это движется кровь. «Если ты перестанешь себя слышать, значит, ты умер», — как-то сказал он. Никкола открыл глаза. Редкие капли превратились в проливной дождь. С крыши стекали мутные струи, падали на землю и торопливо расползались в разные стороны. Он отнял ладони от ушей. Сквозь шум дождя прорывался знакомый скрип фургона — то пропадая, то возникая вновь. Никкола искал свет фонаря и не находил. Только скрипящие звуки да стук колёс становились все громче. Фургон внезапно вынырнул тёмной тушей из пелены дождя и остановился напротив дома. Серая в яблоках кляча заржала. С чавканьем фургон выплюнул человека-тень. Из-под куколя блеснули белки глаз со зрачками-точками. Никкола затаился. Иногда вместо брата Стефано из города приезжал человек-тень. Мальчик думал, что когда Стефано становилось скучно, он впускал в себя тень, и тогда происходили другие вещи. Человек-тень откинул кожаный полог фургона и достал безголовую куклу; очень большую, в два раза больше, чем Никкола. Прислонив к стене сарая, он медленно провел рукой по ее груди и животу. Потом открыл дверь и внес куклу внутрь. Ветер трогал других кукол, подвешенных под потолком. Они вяло раскачивались, задевая друг дружку, будто здоровались. Человек-тень вернулся к фургону и, вытянув оттуда длинный куль, свалил его на землю, в жидкую грязь. С одного конца куля выбились светлые волосы, которые быстро намокли и потемнели в жиже. Человек-тень постоял, к чему-то прислушиваясь, нагнулся, ухватился за середину и легко взвалил груз на плечо.