Никки любит Стефано

— Господь незримо здесь предстоит. Говори.

— Мародёры, господин Гвидо, — зашептал осведомитель.

— Рынок полон награбленного из домов умерших. У солдат приказ вешать мерзавцев на месте.

— Что ещё слышно из crimina ordinaria? Говори.

— Убийство из ревности. Жена отравила любовницу. Сама во всём и созналась.

— Ещё?— Толпа разгромила винокурню, перепилась.

— Пропавшие женщины, а?— Сложно сказать, господин Гвидо, человек утром из дому вышел и не вернулся — обычное дело. Чума. Кто не на коне — тот пеш. Мертвецов подводами вывозят. Правда, вот что странно… — Сrimina excepta? Говори.

— Да, святой отец, — понизив голос, прошипел осведомитель.

— Веронику, жену лавочника Бонавентуры, жёлтый дом с лавкой на Улице Купцов, видели ночью на улице простоволосой и в исподней рубахе. В виде кошки она пробралась к соседке и задушила младенца двух лет отроду, утром мать нашла дитя бездыханным. Инквизитор давным-давно научился отличать зёрна от плевел и важное от неважного.

— Ребёнок с вечера кашлял, а у мёртвого изо рта вышла кровь?— А вы откуда знаете, господин Гвидо? — опешил осведомитель: в сумраке исповедальни блеснули белки глаз.

— Говори.

— Так вот. Пропала Вероника. Может и чума прибрала ведьму, но больной её никто не видел.

— Как давно?— Вчера не вернулась домой. Не иначе, дьявол спрятал от чумы да от суда божьего… — Бог ведает, — равнодушно сказал инквизитор.

— Анна, вдова моряка, из того же района, глядит на всех исподлобья и не может смотреть в глаза, ещё, по словам её престарелой матери, имеет подозрительный знак родинкой на затылке. А когда вдова расчесывает волосы и задевает знак гребнем, то не чувствует боли.

— Тоже исчезла? — На прошлой неделе. По одной в неделю именно ведьмы и пропадают. Брат Гвидо пожевал нижнюю губу с кромкой жёсткой щетины.

— Слуга сеньора Aрго ди Алинардо свидетельствует, что хозяин его отёр рот после святого причастия, чтобы выплюнуть просфору и сделать из неё колдовское средство. Также тот погладил соседского пса, после чего божья тварь издохла в мучениях.

— Говори.

— Доношу, что мой сосед, Мануэль Пизано, крещёный еврей, не посещает церковь. В пятницу вечером видел, как у него загораются свечи. По субботам его семья собирается вместе, справляя обычаи обрезанных. Из всей семьи никто не умер от чумы, это неспроста.

— Он торговец тканями, не так ли? — Дьявол бросает ему червонцы через трубу целыми мерками, — просипел осведомитель. Инквизитор презрительно улыбнулся левой стороной рта, отчего костистое лицо перекосилось, и посмотрел на ушибленный утром палец: тот налился кровью, а ноготь почернел. После обеда он послал за лекарем, но служка вернулся ни с чем: лекарь, как оказалось, умер от чумы. Инквизитор отпустил мальчика и стал ходить по комнате, держа больную руку кверху. В больнице, что при ненавистной медицинской школе, наверняка нашёлся бы лекарь, но туда Гвидо идти не хотел. *Поужинал Никкола вчерашней похлёбкой и куском хлеба. Мальчик и сам не знал, зачем потом забрался на чердак. Не для того ведь, чтобы заворожено следить за тенью и слушать вой ветра, кровоточащего сквозь дыры крыши? Что-то другое тянуло его к щели в чердачном полу. Никкола боялся, что будет замечен, и затаился как мышь, но человек-тень был слишком занят, причиняя страдания последней кукле. Привязанная за ноги к крюку в потолочной балке, со связанными за спиной руками, она задевала длинными волосами земляной пол. За тряпкой в её рту копошились гортанные воющие звуки. Кукла судорожно выгибалась белым в полутьме телом с бурыми потёками, которых становилось всё больше, а человек-тень что-то делал с её ногами, отчего они постепенно становились красными; и под его руками с острым коротким ножом валиками сползала кукольная кожа. Человек-тень дошёл до бёдер, и кукла затихла, безвольно повиснув, тогда и он остановился. Тронул кукольную шею кончиками пальцев — лаская; напился воды из кувшина и плеснул немного в мертвое лицо. Она снова ожила и задвигалась, мыча и выгибаясь. Никкола поразился сложной игре мускулов изувеченного тела. Теперь кукла ритмично, задушено и утробно хрипела: вдох — хрип, вдох — хрип. Казалось, что наружу из неё рвётся какой-то механизм и не может выйти, а человек-тень облегчает путь. Он снова взялся за нож и продолжил работу, дольше всего провозившись с бёдрами. Звуки дважды затихали, и дважды человек-тень плескал водой. А потом кукла стала красной до половины, из неё что-то выпало, хлюпнуло, разлетелось в разные стороны, тело в последний раз судорожно изогнулось и замерло. Никкола отполз в угол: его стошнило. Ещё не утихли судороги в желудке, как он вернулся к щели. Человек-тень заговорил. Слова вылетали из-под куколя и коротким эхом падали в чёрную лужу у его ног.