Никкола прижался к мужской руке. Он чувствовал на ней линии толстых вен, почти невидимых в сумраке, но на свету проступающих сквозь смуглую кожу синими червями. Никки любит Стефано, — прошептал он, касаясь пальцами костлявого плеча. Мужчина шевельнулся во сне, толкнув мальчика…
25 мин, 53 сек 3273
— Слизь, грязь и мерзость… сосуд для нечистого… кукла, ведомая дьявольской волей… Никкола свернулся калачиком, слушая голос, который то возвышался, превращаясь в режущую визгливую ноту, то утихал, сливаясь с шумом дождя и ветра. Постепенно голос пропал куда-то, исчезли звуки ненастья, и мальчику представился высокий дворец со стрельчатыми окнами-бойницами. Стремительные линии арочных стен возносили дворец в небо, делая его воздушным и призрачным. «Божий дом», — подумал Никкола и увидел белую фигуру без лица. Она подошла к мальчику и, протянув руку с кровоточащим куском мяса на ладони, спросила:— У тебя болит сердце? Проснулся Никкола от утреннего холода там же, на чердаке, с поджатыми к животу коленями. Мысль, что брат Стефано давно хватился его, заставила пальцы дрожать мелкой дрожью. Мальчик, судорожно цепляясь за балки, полез вниз. Пламя очага бросало блики на песочные часы. Стефано сидел на лежанке, и тень ещё не покинула его. Никкола, пытаясь унять нервную дрожь, произнес нерешительно и еле слышно:— Никки любит Стефано. Мужчина долго смотрел на мальчика, а потом сказал:— Подойди ко мне. Никкола приблизился, встал перед ним, теребя пальцами край овечьей шкуры, накинутой на постель.
— Целуй. Мальчик потянулся к черному от щетины лицу. Мужчина взял его измазанной кровью рукой за шею и грубо прижал к груди. Она пахла кислым потом и куклой. *Брат Гвидо по обычаю доминиканцев проснулся засветло. Но вместо того, чтоб разгонять окружающую тьму огнём молитвы, размышлял о пропавших женщинах. Раздутый палец, мешая мыслям, отдавал болью по всей руке и пульсировал, словно обзавелся маленьким сердцем. Почему-то именно подозреваемые в колдовстве женщины бесследно исчезали из города раз в неделю. Больными, умирающими, уезжающими их не видели. Казалось, что дьявол и в самом деле прячет пособниц своих, но салернитанский инквизитор хорошо знал, сколько собственной вины с превеликой охотой сваливают люди на нечистого. Будто по сговору, прижатые к стене мерзавцы начинали вопить о дьявольском наущении: купец-растлитель с противоестественной тягой к детям; солдат-насильник; корыстный сын-отравитель или мать, убившая младенца; каждый из них клялся, что не виновен, что был одержим. За всю свою жизнь брат Гвидо встретил не более дюжины истинных одержимых, а сжёг не одну сотню, охотно очищая души огнём в тех случаях, когда имелась доказанной иная вина. Он вспомнил, как возами вывозили трупы неделю назад и третьего дня, когда пропала последняя «ведьма», а сам он ушиб палец. Что-то ускользающее, как ветер, смущало его в воспоминаниях. Инквизитор, морщась от боли в руке, облачил худое тело в белую тунику, подпоясался кожаным поясом, накинул сверху чёрный плащ и вышел в безлюдное утро. С окраин тянуло едким дымом. Несколько крыс, жирных и лоснящихся, неторопливо пробежали мимо и скрылись в зыбком предрассветном сумраке кривой, узенькой улочки, резко уходящей вверх. Возле городской ратуши, в подвале которой был устроен каземат, ему встретился патруль солдат-лучников. Командир почтительно поприветствовал инквизитора, и тот внезапно, как по наитию, вспомнил, что его смущало.
— Кто дежурил на воротах третьего дня?— Могу узнать, господин Гвидо.
— Узнайте и пришлите его в каземат. На дыбе лежал растянутый человек, привязанный верёвками за руки и ноги. В стороне, у жаровни, играя в кости, хрустели ржаными сухарями палач и два солдата. При виде брата Гвидо испытуемый закричал:— Я невиновен, невиновен!— В чём его обвиняют? — спросил инквизитор.
— Пособник мародёров, сбывал краденое, — ответил один из солдат, быстро смахивая с лавки кости.
— Посмотри-ка, что можно сделать? — инквизитор протянул распухший палец мастеру заплечных дел. Бородатый палач, в грязном фартуке, бросил беглый взгляд на ноготь и кивнул. Он встал, неторопливо порылся на столе и отыскал длинную иглу, из тех, какими обычно ищут на теле нечувствительные места — метки дьявола. Взял иглу кожаной рукавицей и докрасна раскалил на жаровне.
— Давайте пальчик, господин Гвидо, — пробубнил палач.
— Да не напрягайтесь, больно не будет. Низкая дверь приоткрылась, и в щель просунулась красная простодушная рожа с вислыми усами.
— Приказали прийти, святой отец?— Обожди, — поморщился инквизитор. Раскалённая игла палача с шипением и дымом вошла в чёрный ноготь. Больно и в самом деле не было, но инквизитор на мгновение почувствовал себя по другую сторону в битве добра и зла.
— Ещё разочек, господин Гвидо, — буркнул палач, снова поднося к жаровне иголку. Спустя короткое время она повторно зашипела в оплавленном прежде месте и провалилась в палец. Палач быстро выдернул инструмент, а из круглой дырки брызнула тонкая струя тёмно-вишнёвой крови.
— Признаюсь, святой отец! Во всём признаюсь! — завопил растянутый на дыбе торговец краденым.
— Всех назову! — Пожалуйте пальчик, господин Гвидо, — протягивая руку, сказал палач, в бороде его дрожали хлебные крошки. Инквизитор с любопытством подал брызжущий кровью палец. Палач ловко обмотал его тряпкой и принялся давить со всех сторон, разминая.
— Целуй. Мальчик потянулся к черному от щетины лицу. Мужчина взял его измазанной кровью рукой за шею и грубо прижал к груди. Она пахла кислым потом и куклой. *Брат Гвидо по обычаю доминиканцев проснулся засветло. Но вместо того, чтоб разгонять окружающую тьму огнём молитвы, размышлял о пропавших женщинах. Раздутый палец, мешая мыслям, отдавал болью по всей руке и пульсировал, словно обзавелся маленьким сердцем. Почему-то именно подозреваемые в колдовстве женщины бесследно исчезали из города раз в неделю. Больными, умирающими, уезжающими их не видели. Казалось, что дьявол и в самом деле прячет пособниц своих, но салернитанский инквизитор хорошо знал, сколько собственной вины с превеликой охотой сваливают люди на нечистого. Будто по сговору, прижатые к стене мерзавцы начинали вопить о дьявольском наущении: купец-растлитель с противоестественной тягой к детям; солдат-насильник; корыстный сын-отравитель или мать, убившая младенца; каждый из них клялся, что не виновен, что был одержим. За всю свою жизнь брат Гвидо встретил не более дюжины истинных одержимых, а сжёг не одну сотню, охотно очищая души огнём в тех случаях, когда имелась доказанной иная вина. Он вспомнил, как возами вывозили трупы неделю назад и третьего дня, когда пропала последняя «ведьма», а сам он ушиб палец. Что-то ускользающее, как ветер, смущало его в воспоминаниях. Инквизитор, морщась от боли в руке, облачил худое тело в белую тунику, подпоясался кожаным поясом, накинул сверху чёрный плащ и вышел в безлюдное утро. С окраин тянуло едким дымом. Несколько крыс, жирных и лоснящихся, неторопливо пробежали мимо и скрылись в зыбком предрассветном сумраке кривой, узенькой улочки, резко уходящей вверх. Возле городской ратуши, в подвале которой был устроен каземат, ему встретился патруль солдат-лучников. Командир почтительно поприветствовал инквизитора, и тот внезапно, как по наитию, вспомнил, что его смущало.
— Кто дежурил на воротах третьего дня?— Могу узнать, господин Гвидо.
— Узнайте и пришлите его в каземат. На дыбе лежал растянутый человек, привязанный верёвками за руки и ноги. В стороне, у жаровни, играя в кости, хрустели ржаными сухарями палач и два солдата. При виде брата Гвидо испытуемый закричал:— Я невиновен, невиновен!— В чём его обвиняют? — спросил инквизитор.
— Пособник мародёров, сбывал краденое, — ответил один из солдат, быстро смахивая с лавки кости.
— Посмотри-ка, что можно сделать? — инквизитор протянул распухший палец мастеру заплечных дел. Бородатый палач, в грязном фартуке, бросил беглый взгляд на ноготь и кивнул. Он встал, неторопливо порылся на столе и отыскал длинную иглу, из тех, какими обычно ищут на теле нечувствительные места — метки дьявола. Взял иглу кожаной рукавицей и докрасна раскалил на жаровне.
— Давайте пальчик, господин Гвидо, — пробубнил палач.
— Да не напрягайтесь, больно не будет. Низкая дверь приоткрылась, и в щель просунулась красная простодушная рожа с вислыми усами.
— Приказали прийти, святой отец?— Обожди, — поморщился инквизитор. Раскалённая игла палача с шипением и дымом вошла в чёрный ноготь. Больно и в самом деле не было, но инквизитор на мгновение почувствовал себя по другую сторону в битве добра и зла.
— Ещё разочек, господин Гвидо, — буркнул палач, снова поднося к жаровне иголку. Спустя короткое время она повторно зашипела в оплавленном прежде месте и провалилась в палец. Палач быстро выдернул инструмент, а из круглой дырки брызнула тонкая струя тёмно-вишнёвой крови.
— Признаюсь, святой отец! Во всём признаюсь! — завопил растянутый на дыбе торговец краденым.
— Всех назову! — Пожалуйте пальчик, господин Гвидо, — протягивая руку, сказал палач, в бороде его дрожали хлебные крошки. Инквизитор с любопытством подал брызжущий кровью палец. Палач ловко обмотал его тряпкой и принялся давить со всех сторон, разминая.
Страница 4 из 8
