Никки любит Стефано

— Ты перед зеркалом, — с жуткой ухмылкой сказал инквизитор.

— Тебе не десять лет. Ты жил один. Похищал и убивал женщин, чтобы мастерить свои адские куклы, ел человечину. Бронзовое зеркало инквизитору, за его терпимость, несколько лет назад поднесли в подарок от ненавистной медицинской школы.

— Неправда! — закричал Никкола и протянул к Стефано закованные в кандалы руки. Тот потянулся навстречу, повторяя движение. Никкола как слепой ощупывал гладкую поверхность, с ужасом глядя в чужое-свое лицо. Пальцы тщетно пытались проникнуть сквозь зеркало.

— Кто это?! — крикнул он грубым голосом.

— Твоё отраженье. Никкола с трудом поднял руки, закрыл лицо и опустился на пол. В наступившей тишине громко скрипело перо.

— Призовите свидетеля! — сказал Гвидо. В комнату ввели тщедушного мужчину в одежде ремесленника.

— Присягни на Евангелии говорить правду из любви к Господу… Имя?— Бонито, мой господин, — произнёс ремесленник, опасливо косясь на дрожащего Никколу.

— Ты знаешь этого человека?— Никкола, сын Атанасио, мой сосед. Его отец держал кожевенный цех.

— Что случилось с Никколой? — О таких вещах не говорят, ваша милость, — опасливо пробормотал ремесленник.

— Говори, во Имя Господа!— Ходили слухи, что много лет назад… какой-то проезжий монах-доминиканец поступил с ним непотребно… — уклончиво ответил ремесленник.

— И тогда он стал одержим.

— Говори.

— Слышал голоса, всё с тем монахом разговаривал, а иногда и дьявола видел. Называл его тенью. Сколько раз беса изгоняли, в разные монастыри возили, но напрасно. Пока старик-отец и мать были живы — держали взаперти, смотрели за ним, а как померли от чумы, с тех пор никто Никколу и не встречал.

— Можешь идти, Бонито… Плясало пламя факелов, дрожали длинные тени на каменных стенах. В сыром каземате, по-детски всхлипывая, рыдал закованный в кандалы человек.

— Никки любит Стефано … — тонким голосом тянул он сквозь плач.

— Поднимайся! — сказал солдат и грубо потянул за цепь. Рыдания внезапно стихли. Человек поднял голову и обвел присутствующих белками закатившихся глаз. Лоб его покрылся испариной. Губы искривились, обнажая гнилые пеньки, оставшиеся от зубов. Глухо, раздельно и медленно стали выпадать из щели рта слова:— Придёт время. Уже грядёт. Когда каждая тварь заплатит по счёту.

— Одержимый! Одержимый! — зашептались, крестясь, солдаты.

— Слизь, грязь и мерзость — в каждом из вас… — словно с церковного амвона, продолжал человек с белыми глазами, возвысив голос.

— Сосуды для нечистого… Все и каждый — лишь куклы для игрищ дьявола!У Гвидо ди Аймоне, инквизитора салернитанского, вспотели спина под сутаной и ладони рук.

— А ты, мой брат, — человек взглянул на инквизитора глазами без зрачков, — тому ли Богу служишь?!Кто-то со свистом втянул воздух.

— Грядет Антихрист! — визгливо закричал вдруг человек, обвёл присутствующих безумным взором и снова замер, опустив голову.

— Дьявол во плоти! — сдавленно прошептал тюремный писарь.

— Нет, — покачал головой инквизитор.

— Всего лишь его кукла. Вскоре одержимый очнулся и, путаясь в цепях, попытался встать на ноги.

— Что со мной? — звонким детским голосом спросил он.

— Ты болен, Никкола, — ответил Гвидо мальчику в теле мужчины. Чуть помедлил и добавил: — А я тебя излечу… *Низко кучились облака, пряча горы. Небо хмурилось, готовясь пролиться долгим дождем, воздух стал тяжелым и влажным.

— Жители Салерно! — кричал глашатай у заколоченного парадного входа дворца Каррара, — в святое воскресенье, в полдень, на площади у капеллы Палатина, состоится аутодафе! Огню будет предан одержимый дьяволом убийца и людоед! Спешите на торжество правды! На площади закладывали дровами эшафот — «жаровню» с бревном, вбитым вертикально в центре. С самого утра Гвидо ощущал себя дурно, наверняка переохладился в каземате. Его знобило, сильно болела рука, будто палец заразил ее всю. При взгляде на вымирающий город, улицами которого проходила процессия, инквизитором овладевали странные мысли. Он вытянул шею и посмотрел вперед. Там вели на веревке одержимого. Никкола был подстрижен и брит, одет в чистую рубаху, а в связанных перед собой руках держал зеленую свечу. С утра Никколу сытно накормили за счет проданного накануне его имущества и даже дали стакан вина. Это было самое скромное и пустое аутодафе в Салерно на памяти инквизитора. Вместо тысячной толпы праздного народа — пара десятков угрюмых и злых зевак. Вместо торжественного шествия духовенства — несколько священников. Из мирских властей — солдаты да служащие ратуши. Во время богослужения, которое по обычаю предшествовало сожжению, у инквизитора дважды темнело в глазах. Гвидо крепился изо всех сил, чтобы отбыть церемонию до конца: ему предстояло прочесть проповедь, огласить приговор и передать осужденного светским властям для казни. Зеленые штандарты инквизиции, один — на помосте аутодафе, другой — около «жаровни», двоились в его глазах.