Никкола прижался к мужской руке. Он чувствовал на ней линии толстых вен, почти невидимых в сумраке, но на свету проступающих сквозь смуглую кожу синими червями. Никки любит Стефано, — прошептал он, касаясь пальцами костлявого плеча. Мужчина шевельнулся во сне, толкнув мальчика…
25 мин, 53 сек 3277
— Вам плохо, ваша милость? — шепотом спросил начальник стражи. Инквизитор на минуту зажмурился. Под закрытыми веками плавали разноцветные круги, он поспешно открыл глаза и посмотрел на палец, тронув розовую кожицу на месте ногтя. Затем оттянул к ноющему тупой болью плечу широкий рукав туники, непонимающе взглянул на чумной бубон у сгиба локтя и быстро отдернул рукав. «Это со мной?! Ну, вот и всё»…— Обойдёмся без проповеди, ты еле стоишь, на тебе лица нет! — сказал брат Антонио, пожилой бенедиктинец, отправлявший торжественную службу.
— Кратко огласи приговор и отдыхай. Гвидо, пошатываясь, взошел на кафедру.
— Никкола ди Атанасио, — сказал он, обратив лицо в сторону подсудимого.
— Ты обвиняешься в убийстве шести женщин, каннибализме, дьявольских ритуалах с мёртвыми телами и приговариваешься к бескровной смерти через сожжение. Ты обязан принять приговор со смирением и возрадоваться тому, что тебе выпала возможность очистить душу огнём и избавиться от завладевшего тобою дьявола. Передаю тебя гражданской власти, debita animadversione puniendum (с предписанием наказать по заслугам). Аминь. Одержимый во время службы бормотал что-то себе под нос, выискивая глазами инквизитора, теперь же стоял с низко опущенной головой и блестел глазами из-под челки, с мрачной улыбкой разглядывая Гвидо. Двое солдат схватили его за веревку, наброшенную на шею, и потащили к «жаровне», а он всё оглядывался на инквизитора, странно скалясь. Гвидо сошёл с кафедры и, потея, обессилено сел на место. Сейчас ему казалось, что он связан с казнимым одной нитью. Всё, только что сказанное, было лишь пузырями на поверхности происходящих событий. А в их глубине тонули, барахтаясь и задыхаясь, и он, и несчастный одержимый; и все эпизоды их пересёкшихся жизней теперь лопались словами и взглядами здесь, на этом смертельном для обоих аутодафе.
Двое солдат подожгли с четырёх сторон хворост, вверх повалил дым и спрятал от Никколы пасмурное низкое небо, сидящих на помосте важных людей и острые, злые глаза человека-тени. Он не понимал, как очутился здесь — привязанный к столбу. Густой дым бил в лицо, лез в рот и ноздри. Очень быстро он стал задыхаться. Было невыносимо жарко и тесно от жара в груди, сердце лихорадочно колотилось. Никкола задёргался, пытаясь спрыгнуть с кострища, извился всем телом, но верёвки крепко держали руки и ноги.
— Никки любит Стефано! — хотел крикнуть он, чтобы его услышали сквозь треск дров, но закашлялся, глубоко вдохнул горький, как вся его жизнь, дым и потерял сознание. *Гвидо видел, как казнимый безвольно повис на столбе, — всё было кончено. Вот занялась рубаха, волосы. Костер ярко пылал, и тело, казалось, слабо корчилось от жадных языков пламени. Наконец, обгорели веревки, и почерневший труп упал лицом вниз — в жар и угли. Огонь гудел, иногда громко постреливая, кидал в низкое небо искры и пепел. По кафедральной площади поплыл запах горелого мяса. Мучимый горячкой инквизитор обвёл взглядом оживившихся зрителей, таких угрюмых поначалу, и поразился тому, как их мало. Почти не было женщин и детей. Постепенно красная болезненная пелена съела зрителей, солдат и братьев, остался лишь костер. Некоторое время Гвидо безразлично следил за игрой огня с чем-то темным и скорченным, затем закрыл глаза и провалился в жаркий, полный теней, смертельный бред. А на площадь, испаряясь у кострища и пятная землю в иных местах, упали первые капли дождя.
— Кратко огласи приговор и отдыхай. Гвидо, пошатываясь, взошел на кафедру.
— Никкола ди Атанасио, — сказал он, обратив лицо в сторону подсудимого.
— Ты обвиняешься в убийстве шести женщин, каннибализме, дьявольских ритуалах с мёртвыми телами и приговариваешься к бескровной смерти через сожжение. Ты обязан принять приговор со смирением и возрадоваться тому, что тебе выпала возможность очистить душу огнём и избавиться от завладевшего тобою дьявола. Передаю тебя гражданской власти, debita animadversione puniendum (с предписанием наказать по заслугам). Аминь. Одержимый во время службы бормотал что-то себе под нос, выискивая глазами инквизитора, теперь же стоял с низко опущенной головой и блестел глазами из-под челки, с мрачной улыбкой разглядывая Гвидо. Двое солдат схватили его за веревку, наброшенную на шею, и потащили к «жаровне», а он всё оглядывался на инквизитора, странно скалясь. Гвидо сошёл с кафедры и, потея, обессилено сел на место. Сейчас ему казалось, что он связан с казнимым одной нитью. Всё, только что сказанное, было лишь пузырями на поверхности происходящих событий. А в их глубине тонули, барахтаясь и задыхаясь, и он, и несчастный одержимый; и все эпизоды их пересёкшихся жизней теперь лопались словами и взглядами здесь, на этом смертельном для обоих аутодафе.
Двое солдат подожгли с четырёх сторон хворост, вверх повалил дым и спрятал от Никколы пасмурное низкое небо, сидящих на помосте важных людей и острые, злые глаза человека-тени. Он не понимал, как очутился здесь — привязанный к столбу. Густой дым бил в лицо, лез в рот и ноздри. Очень быстро он стал задыхаться. Было невыносимо жарко и тесно от жара в груди, сердце лихорадочно колотилось. Никкола задёргался, пытаясь спрыгнуть с кострища, извился всем телом, но верёвки крепко держали руки и ноги.
— Никки любит Стефано! — хотел крикнуть он, чтобы его услышали сквозь треск дров, но закашлялся, глубоко вдохнул горький, как вся его жизнь, дым и потерял сознание. *Гвидо видел, как казнимый безвольно повис на столбе, — всё было кончено. Вот занялась рубаха, волосы. Костер ярко пылал, и тело, казалось, слабо корчилось от жадных языков пламени. Наконец, обгорели веревки, и почерневший труп упал лицом вниз — в жар и угли. Огонь гудел, иногда громко постреливая, кидал в низкое небо искры и пепел. По кафедральной площади поплыл запах горелого мяса. Мучимый горячкой инквизитор обвёл взглядом оживившихся зрителей, таких угрюмых поначалу, и поразился тому, как их мало. Почти не было женщин и детей. Постепенно красная болезненная пелена съела зрителей, солдат и братьев, остался лишь костер. Некоторое время Гвидо безразлично следил за игрой огня с чем-то темным и скорченным, затем закрыл глаза и провалился в жаркий, полный теней, смертельный бред. А на площадь, испаряясь у кострища и пятная землю в иных местах, упали первые капли дождя.
Страница 8 из 8
