Ночь длиною в жизнь

Глава 8

А наутро оказалось, что он прозрел. Окружающее пространство виделось еще слегка размытым, как будто сквозь туман, но Северус был безумно рад и этому. Напряжение последних дней отпустило его. Он не видел мелких предметов, не мог читать, но настроение уже взлетело до небес, и он тщетно старался улыбаться не слишком широко, когда Гарри входил в комнату. А тот радовался даже больше самого Северуса. Притащив поднос с едой, устроил чаепитие прямо на постели. Северус конечно, поворчал про свинских мальчишек, путающих кровать со столовой, но больше для вида. На самом деле ему настолько не хотелось опять оставаться в одиночестве, что, если бы Поттеру пришло в голову притащить к нему на постель не чай, а тонну песка — с удовольствием стал бы играть с ним в куличики.

Днем, после очередного закапывания глазных капель Гарри не ушел, как обычно, а, попросив Северуса еще немного полежать, сел рядом и положил свои ладони ему на глаза. От центра ладоней струилось тепло. Через несколько минут Гарри убрал руки, Северус открыл глаза и ахнул от неожиданности: мир, наконец-то, обрел резкость. Он прекрасно видел всю комнату, окно, и даже птицу, парящую высоко в небе. А потом посмотрел прямо перед собой и увидел улыбающееся лицо Гарри. И не смог отвести взгляд.

«Изменился, конечно. Стал собирать волосы в хвост. В уголках глаз и поперек лба появились ниточки морщинок. А глаза все так же мерцают зеленью, и никаких кошмарных красных отблесков нет и в помине». И тут Северус понял, что не так:

— Гарри, а где твои очки?

— Я давно сделал операцию и больше их не ношу. А что, плохо выгляжу?

— Отлично выглядишь. Особенно если учесть, что я вижу тебя в первый раз за четыре с лишним года.

— А хочешь посмотреть на себя? Пойдем. Обхвати меня за плечи. Ага, вот так.

Поттер помог ему подняться с кровати, и поддерживая за талию, повел в угол комнаты, где стояло большое зеркало. Северус медленно переставлял еще непослушные ноги, гадая, какой же он теперь. В последний раз он смотрелся в зеркало еще в Междумирье, но то показывало душу, а не внешность.

Так они и отразились в блестящем стекле — вместе, в обнимку — и долго стояли, старательно делая вид, что каждый разглядывает себя, а на самом деле оба смотрели друг на друга.

Гарри — чуть пониже, пошире в плечах, с гладко зачесанными и убранными в хвост черными волосами. «Взрослый. Мерлин, какой же он взрослый… Такими не бывают в двадцать один. Или бывают — когда война пройдет насквозь, оставив никогда не заживающую дыру навылет».

И Северус — длинный, худой, болезненно-бледный, с непривычным растрепанным «вороньим гнездом» на голове. Некрасивый, как обычно, но с неожиданно теплым взглядом темно-карих глаз.

Постояв перед зеркалом, Северус попросил подвести его к окну. На улице все было бело-голубым от свежевыпавшего снега, искрящегося на солнце и слепившего глаза. Вдалеке виднелось свинцово-серое зимнее море. А прямо под окном росла старая яблоня, тянувшая корявые ветви к высокому, бледному небу. Северус смотрел на прозрачный зимний пейзаж, и до него медленно доходило, что он — живой. Что завтра будет новый день, а потом зима сменится весною, и старая яблоня будет благоухать бело-розовыми цветами. А потом будет жаркое лето, осенью поспеют яблоки, придут холодные дожди, и новая зима накроет все снежным одеялом. Все было настолько простым и прекрасным, как будто он видел этот мир в первый раз.

— Какое сегодня число? — вдруг спросил он.

— Двадцатое декабря.

— Я думал, эта тьма никогда не закончится… — выдохнул он едва слышно. — Сплошная беспросветная ночь.

— Две недели. Я ошибся со сроками. Прости.

— Если бы, Гарри… — Северус вздохнул. — Вся жизнь…