Вывеска новогодней ярмарки, вознесенная к небу на добрый десяток метров, неоновой радугой изогнулась над площадью, и Василий Семибратов, памятуя, что на часах уже восемь вечера, а подарка для жены все нет, припустил навстречу ярмарочной толчее…
18 мин, 16 сек 4491
— Ну, а коли так, — улыбаясь, сказал Семибратов, — валяйте, друзья! Бесплатное удовольствие. Аттракцион для всех!
— Хочу индейку, в ананасах! — тотчас раздалось, будто выстрел.
— Хочу заливного поросенка!
— Побольше…
— Да чтоб совсем уж прямо вот такое!
— А мне бы… Ах!
— Хочу, товарищи, хочу!
И через пять минут стол ломился от яств, и возникали все новые лакомства, новые чудеса кулинарного искусства, приправленные фантазией гостей, а гости, в раж войдя, надсаживались до хрипоты.
Семибратов же только ухмылялся, довольно потирал руки и бегал вокруг стола, взгоняя страсти до предела: «Хочу — могу, ну и хоти, не медли!».
Но наконец все утомились.
Красные и потные, они уселись на свои места, схватили вилки, ложки и ножи и принялись накладывать в тарелки всяческую снедь, чтобы тотчас набить себе рты, запивая заморскими винами, безалкогольными настойками и коньяками, и, не прожевав как следует одно, с голодной жадностью наброситься на новые куски.
Это был пир — ужасный и восхитительный.
Раблезианский пир. Чумной.
— Где скатерть-то достали, ик?
— Да с рук купил…
— И много было, ик?
— Одна-единственная.
— Врете, батенька, заливаете? Небось в магазине, из-под прилавка, да? По старой памяти, на экспорт? Да?
— Да нет же, право…
— А заплатили сколько?
— Двадцать пять.
— Целковых?
— Ну, естественно!
— Вот видите! Вот видите! За уникальную-то вещь сдерут — ого-го, подумать страшно! Сказать не хотите — ладно. А еще называется — друг…
— А что? — встрепенулась какая-то дамочка с лицом эмансипированной матрешки. — Вот ведь здорово-то, а? В любом магазине — по скатерти-самобранке… По чуду на каждом углу! Все были б сыты до отвала.
— Нет, такого и не ждите, — возразили ей. — Эти скатерти в Африку посылают. Там народ голодает, а денег нет ни у кого… Оттого у нас из-под полы и приходится доставать. Ура развивающимся странам!
— Нет, вы представьте себе, — не унималась дамочка, — вы только представьте себе, я слышала: электроника эта может все! Глядишь, волшебную палочку изобретут… И на службу ходить не надо. Махнешь разок — и все, что пожелаешь… И машины, и квартиры, и мебель там, и драгоценности, о господи! А денег — кучи, кучи!
— Деньги-то на что? — резонно перебил ее супруг. — Ты — думай прежде…
— Как — на что? Они всегда нужны. И потом, мало ли… Война вдруг… Или палочка сломается…
— Э, бросьте, — с ухмылкой сказал Семибратов, — никаких вам палочек не будет. Это уже слишком. Но вот скатерть-самобранка!
— Слушай-ка, Вася, будь человеком, продай ты мне ее, скатерку эту. Я тебе тысячу целковых отвалю.
— Кровью добытое — не продаем! Нет, вы только послушайте его, захохотал, подбоченясь, Семибратов. — Он с ума сошел, ей-богу!
— Хочу птичьего молока, — решительно потребовала матрона с дальнего конца стола.
— Птичьего? — замялся Семибратов. — Да я, право, и не знаю…
— А вы попробуйте! Вы — закажите. Вам же ничего не стоит…
— Уговорили. Ладно. Ну-ка, скатерть, подавай нам птичьего! Дистиллированного! Живо!
Все кругом на секунду померкло, покрылось волнующейся дымкой, зазвенели колокольчики, заливаясь, как сотни соловьев, и наконец посреди стола возник белоснежный кувшин, плотно прикрытый инкрустированной крышкой и с длинным, будто шея лебединая, носиком, из которого разносились удивительнейшие свежесть и благоухание.
— Пожалуйста! — сказал горделиво Семибратов. — Птичье так птичье…
— А ведь старенькая уже, — тихо молвил один из гостей, теребя с пониманием краешек скатерти. — Поди ж ты, много на своем веку поработала… В скольких руках, наверное, перебывала…
— Чего же мы сидим? — осведомился кто-то. — Подставляйте бокалы!
Маятниковые часы в углу, чуть дребезжа, пробили половину двенадцатого.
— Ого! — воскликнули все разом. — Время-то бежит! Совсем еще немного… И — Новый год! Год птичьего молока! Дожили наконец-то!
— Милый! — чмокнула Катюша мужа в щеку.
— Друзья, — произнес Семибратов, вставая, — вы только вдумайтесь, в какое время мы живем! Кругом — чудеса… Прогресс, друзья! И нужно распорядиться с умом, выжать из эпохи все, как из лимона…
— Нектара хочу! — встрепенулась его соседка справа. — Божественный напиток! Вы представляете: бьют часы, и мы поднимаем бокалы… А в них нектар! Или, нет, пополам — птичье молоко с нектаром… Какой коктейль!
— А еще барашка бы сюда, — мечтательно заметил кто-то. — Живого барашка, чтоб здесь же зарезать и освежевать. Мечта поэтов! Видал я, как делают настоящие шашлыки, из теплого мяса… А баран стоит — дубина дубиной, глазами только моргает да хрипит, эдак тихонько, без натуги когда ему горло перерезают… И гордость сразу поднимается — вот он ты, можно сказать, сапиенс, а перед тобою — тварь четвероногая, ни ума в ней, ни страсти настоящей… Одно слово — баран.
— Хочу индейку, в ананасах! — тотчас раздалось, будто выстрел.
— Хочу заливного поросенка!
— Побольше…
— Да чтоб совсем уж прямо вот такое!
— А мне бы… Ах!
— Хочу, товарищи, хочу!
И через пять минут стол ломился от яств, и возникали все новые лакомства, новые чудеса кулинарного искусства, приправленные фантазией гостей, а гости, в раж войдя, надсаживались до хрипоты.
Семибратов же только ухмылялся, довольно потирал руки и бегал вокруг стола, взгоняя страсти до предела: «Хочу — могу, ну и хоти, не медли!».
Но наконец все утомились.
Красные и потные, они уселись на свои места, схватили вилки, ложки и ножи и принялись накладывать в тарелки всяческую снедь, чтобы тотчас набить себе рты, запивая заморскими винами, безалкогольными настойками и коньяками, и, не прожевав как следует одно, с голодной жадностью наброситься на новые куски.
Это был пир — ужасный и восхитительный.
Раблезианский пир. Чумной.
— Где скатерть-то достали, ик?
— Да с рук купил…
— И много было, ик?
— Одна-единственная.
— Врете, батенька, заливаете? Небось в магазине, из-под прилавка, да? По старой памяти, на экспорт? Да?
— Да нет же, право…
— А заплатили сколько?
— Двадцать пять.
— Целковых?
— Ну, естественно!
— Вот видите! Вот видите! За уникальную-то вещь сдерут — ого-го, подумать страшно! Сказать не хотите — ладно. А еще называется — друг…
— А что? — встрепенулась какая-то дамочка с лицом эмансипированной матрешки. — Вот ведь здорово-то, а? В любом магазине — по скатерти-самобранке… По чуду на каждом углу! Все были б сыты до отвала.
— Нет, такого и не ждите, — возразили ей. — Эти скатерти в Африку посылают. Там народ голодает, а денег нет ни у кого… Оттого у нас из-под полы и приходится доставать. Ура развивающимся странам!
— Нет, вы представьте себе, — не унималась дамочка, — вы только представьте себе, я слышала: электроника эта может все! Глядишь, волшебную палочку изобретут… И на службу ходить не надо. Махнешь разок — и все, что пожелаешь… И машины, и квартиры, и мебель там, и драгоценности, о господи! А денег — кучи, кучи!
— Деньги-то на что? — резонно перебил ее супруг. — Ты — думай прежде…
— Как — на что? Они всегда нужны. И потом, мало ли… Война вдруг… Или палочка сломается…
— Э, бросьте, — с ухмылкой сказал Семибратов, — никаких вам палочек не будет. Это уже слишком. Но вот скатерть-самобранка!
— Слушай-ка, Вася, будь человеком, продай ты мне ее, скатерку эту. Я тебе тысячу целковых отвалю.
— Кровью добытое — не продаем! Нет, вы только послушайте его, захохотал, подбоченясь, Семибратов. — Он с ума сошел, ей-богу!
— Хочу птичьего молока, — решительно потребовала матрона с дальнего конца стола.
— Птичьего? — замялся Семибратов. — Да я, право, и не знаю…
— А вы попробуйте! Вы — закажите. Вам же ничего не стоит…
— Уговорили. Ладно. Ну-ка, скатерть, подавай нам птичьего! Дистиллированного! Живо!
Все кругом на секунду померкло, покрылось волнующейся дымкой, зазвенели колокольчики, заливаясь, как сотни соловьев, и наконец посреди стола возник белоснежный кувшин, плотно прикрытый инкрустированной крышкой и с длинным, будто шея лебединая, носиком, из которого разносились удивительнейшие свежесть и благоухание.
— Пожалуйста! — сказал горделиво Семибратов. — Птичье так птичье…
— А ведь старенькая уже, — тихо молвил один из гостей, теребя с пониманием краешек скатерти. — Поди ж ты, много на своем веку поработала… В скольких руках, наверное, перебывала…
— Чего же мы сидим? — осведомился кто-то. — Подставляйте бокалы!
Маятниковые часы в углу, чуть дребезжа, пробили половину двенадцатого.
— Ого! — воскликнули все разом. — Время-то бежит! Совсем еще немного… И — Новый год! Год птичьего молока! Дожили наконец-то!
— Милый! — чмокнула Катюша мужа в щеку.
— Друзья, — произнес Семибратов, вставая, — вы только вдумайтесь, в какое время мы живем! Кругом — чудеса… Прогресс, друзья! И нужно распорядиться с умом, выжать из эпохи все, как из лимона…
— Нектара хочу! — встрепенулась его соседка справа. — Божественный напиток! Вы представляете: бьют часы, и мы поднимаем бокалы… А в них нектар! Или, нет, пополам — птичье молоко с нектаром… Какой коктейль!
— А еще барашка бы сюда, — мечтательно заметил кто-то. — Живого барашка, чтоб здесь же зарезать и освежевать. Мечта поэтов! Видал я, как делают настоящие шашлыки, из теплого мяса… А баран стоит — дубина дубиной, глазами только моргает да хрипит, эдак тихонько, без натуги когда ему горло перерезают… И гордость сразу поднимается — вот он ты, можно сказать, сапиенс, а перед тобою — тварь четвероногая, ни ума в ней, ни страсти настоящей… Одно слово — баран.
Страница 4 из 6
