Ночная охотница

Весь вечер я просидела с папой. Он спал, утомленный болезнью. Жалко и больно было видеть, во что превратился недавний статный красавец-мужчина, мой отец. Я сидела, дремала, вскидывалась и вслушивалась — дышит? Не дышит? Дышал. Отпускало…

Домой я возвращалась за полночь. Решила срезать угол через не добитый парковками сквер, тысячу раз здесь ходила, подумаешь, пройду и сегодня. Потеплело, непогода рвала деревья, сыпала мелким снегом вперемешку с дождем. Зонтик тут бесполезен, всего лучше подошел бы дождевик. Но не было у меня ни дождевика ни зонтика. Капюшон старой куртки, вот и все дела.

Шаги. Шаги за спиной. Я остановилась, вслушалась. Обернулась. Да никого… Померещилось.

Но я заторопилась. Так, на всякий случай.

Снова шаги. Ближе, ближе… В груди змеей шевельнулся холод. Я вдруг как-то особенно остро поняла, что час слишком ранний, что в сквере никого, что до конца дорожки и оживленной даже в этакую рань улицы еще далеко. Шаги участились. Преследователь заторопился следом. Маньяк? Насильник? Убийца?

Только этого еще не хватало!

Я почти бежала, задыхаясь, в боку кололо. За мной бежали тоже. И догоняли, догоняли…

Я не выдержала, обернулась. И вовремя: кулак летел. Кастет на пальцах отблескивал тусклым металлом. Я ушла в сторону: тело само вспомнило папину науку. Шаг, еще шаг… маньяк промахивается с ударом, с трудом удерживается на ногах. С матюгами разворачивается на меня… Он пьян, но не до потери разума, а так, слегка. Мутные глаза горят злобой, зубы оскалены.

Я пятилась, пока не уперлась спиной в дерево, а урод наступал, матерясь. Жесткая пятерня сграбастала меня за ворот. Коленки подогнулись. И…

… змея во мне резко вскинула голову, подобралась для рывка…

… и прыгнула.

Я словно наяву увидела тугое черное тело, летящее в лицо пьяному человеку. Сморгнула, наваждение исчезло. А этот ублюдок дико заорал, будто его и впрямь ужалило. Он орал, орал и орал, долгим нескончаемым воплем. Хватался за голову, вертелся на одном месте, споткнулся, упал, начал корчиться, выламываясь в страшных судорогах. Потом затих, резко, рывком, будто кто его выключил. Порыв ветра донес характерный запах: ушлепок обмочился.

Я отклеилась от дерева. Меня трясло, но вместе с испугом странное тепло разливалось по телу, незнакомая, но такая правильная, сладкая боль, переходящая в наслаждение. Я тихонько пошла прочь, сначала осторожно, затем быстрее и быстрее, в конце сквера я уже почти бежала.

Потом, в местных новостях по ТВ, мелькнет: на улице такой-то — на нашей улице!— подобран при странных обстоятельствах душевнобольной мужчина. Он не понимал, когда к нему обращались, делал все дела себе в штаны и хныкал как младенец. Спецбригада забрала его в психдиспансер. Родственники разыскиваются… Но это будет потом. А тогда…

… Пустая квартира встретила ватной тишиной. Кошка бросилась в ноги, и вдруг остановилась, будто натолкнувшись на преграду. Проехалась лапами по линолеуму пола. И зашипела, прижимая уши, яростно, злобно.

— Муська, ты чего? Глупая!

А, запах! Запах того урода. Вот зверь и не признает. Надо помыться. И поспать хоть немного, утром в школу, а из школы — к папе в больницу…

В коридорном зеркале мелькнуло мое отражение. Я не любила смотреться в зеркала, знала, что уродилась в мать-чеченку и от того неземной красой не страдаю ни разу. Но здесь, сейчас, будто что толкнуло меня.

Я пристально всматривалась в свое лицо и с удивлением понимала, что красива. Не алинкиной херувимьей безликостью, а мрачной, демонической красотой истинной дочери гор. Черные волосы, смуглая кожа, нос горбинкой, алые губы, черные же глаза. Настоящая ведьма.

Или упырь.

Мне не хватало денег. Девять тысяч, и где их взять, не имела никакого понятия. Три ампулы гемзара стоили пятнадцать тысяч. Шесть наскребла… но требовалось еще девять.

Девять тысяч!

Просить взаймы… У кого из соседей будет лишней такая сумма?! Отдавать-то нечем. Я б сама заняла? Не знаю. Впрочем, кто мог и хотел, тот занял. Понемногу, сколько могли. Набралось шесть тысяч. Я положила их в комод и заплакала. Рыдала, как в детстве, едва ли не в голос, и змея тяжко ворочалась, скручивала желудок в тугой, сосущий, голодный ком.

Почему? За что? За что нам с папой это?!

Далекий вой за окном дергал нервы. Волки… откуда в городе волки?

Наутро я поняла, у кого можно взять взаймы девять тысяч. Вот только идти к Алине на поклон — противно, мерзко, лучше сдохнуть. Красть — подло, так? Но Алинке эти девять тысяч — на один чих, а мне… а я должна, — нет, обязана!— купить жизнь папе. Он меня не поймет, конечно же. Но то, о чем он не знает, ему не повредит. А он не узнает.