Носорог

Угрюмое, мрачное строение походило скорее на средневековый замок, чем на дом деревенского помещика. Массивная, обитая железом дверь была приоткрыта, как будто приглашая войти внутрь. И откуда-то из самой глубины доносились унылые, однообразные звуки — словно старинная музыкальная шкатулка играла странную мелодию. Я смотрел на этот невесть откуда возникший призрак дома, я видел загадочное сияние за его окнами, и с леденящим страхом понимал, что должен идти дальше, должен войти внутрь, чтобы увидеть там то, что не хотел и боялся увидеть. Мой разум цепенел от мысли о неизбежном, но моя походка была тверда. Я вошел внутрь. Неверное, блеклое сияние струилось из тронутых плесенью стен. Я увидел перед собой широкую лестницу, ведущую на второй этаж. Откуда-то сверху доносилась эта невыносимая унылая музыка. Я начал подниматься по ступеням и запыленные портреты в потускневших рамах зло и злорадно провожали меня своими безжизненными глазами. С каждым шагом я чувствовал все большую слабость, как будто само мое тело сопротивлялось, не желая идти дальше. Наконец, я поднялся наверх и увидел длинный коридор со множеством дверей, но я точно знал ту единственную дверь, в которую мне предстояло войти. Голубоватым, мертвенным светом переливались стены, свечи в старинных канделябрах мерцали таинственным огнем. Зловещие шорохи, едва слышные стоны доносились из-за закрытых дверей и повсюду разливалась, заполняя собой все мироздание, бесконечная унылая музыка, терзающая мой мозг. И вот передо мной — та дверь. Я открываю ее и вхожу в небольшую комнату, посреди которой стоит детская кровать. Я подхожу ближе и вижу младенца с задумчивым, странным лицом. Его ручонки сжимают маленькую музыкальную шкатулку — и однообразная унылая музыка разносится по пустому зловещему дому. Спустя мгновение я понимаю, что ребенок мертв. Его горло перерезано и темная кровь заливает белизну простыни. От ужаса я закрываю глаза и в этот момент чудовищный удар в спину опрокидывает меня на пол. Я падаю и теряю сознание.

Проходит какое-то время и я прихожу в себя. Я открываю глаза и со сковывающим волю страхом вижу ЕГО. Он подходит ближе и склоняется надо мной. Его лицо безразлично и спокойно. Я узнаю его сразу — странное темное божество, мою детскую статуэтку. Вот мы и встретились вновь.

Ведь ты же знаешь, что будет дальше… — слышу я ровный бесцветный голос.

Я вздрагиваю.

Да. Знаю. Будет боль. Много боли.

Ах, люди… Как много значения вы придаете мелочам. Конечно, будет боль… но разве это — главное? Разве об этом стоит вообще говорить? Ведь эта боль, физическая боль, всего лишь мгновение, всего лишь капля в громадном океане страдания, который и есть жизнь… Каждый раз, когда я освобождаю твой разум, ты чувствуешь только одно — страх физической боли, и еще — страх холода.

Но разве ты… уже делал это со мной? Я не помню, я ничего не помню…

Конечно, сотни раз. И каждый раз, когда мы встречались вновь, ты был такой же, как раньше. Ты не меняешься, совершенно не меняешься. Сейчас ты — такой, как и столетия назад! И я опять не вижу в тебе ничего, кроме страха.

Столетия… Но что ты несешь? Мы никогда не встречались с тобой раньше! Ты хотя бы имя мое знаешь?

Имя? Ха! Я прекрасно знаю твое имя! Я мечтаю забыть твое имя — и не могу этого сделать… Твое имя старо, как сам этот дряхлый мир…

Так назови ж его, назови мое имя! — я срываюсь на крик

Назвать? Ну что же… Твое отвратительное, бездарное и трусливое имя … Человек.

Но у меня есть другое имя, другое, слышишь меня!

Ошибаешься. У тебя нет других имен. У тебя есть много обличий, за которыми ты пытаешься спрятаться сам от себя. Но имя у тебя всегда одно. Прощай… человек.

И тогда невыносимая, непередаваемая боль пронзает мое тело. Я проваливаюсь в гулкую бездну, в вязкую обволакивающую тьму.

Проходит время — вечность, или мгновение.

Я открываю глаза и снова вижу перед собой это отвратительное безразличное лицо.

Пойдем, я покажу тебе кое-что!

И он хватает меня за шиворот и тащит по широкой мраморной лестнице куда-то вниз. Мы оказываемся в огромном зале, наполненном десятками окровавленных тел, корчащихся в ужастных конвульсиях. Я чувствую сладковатый запах крови, я слышу вопли отчаянья и тихие обреченные стоны. Я ошарашено оглядываюсь по сторонам…

И вновь этот тихий бесцветный голос, звучащий как будто в самой глубине моего сознания:

Посмотри на них. Видишь их мучения, вечные непрекращающиеся мучения. Какой занятный парадокс: все они уже давно мертвы, но всё еще продолжают испытывать невыносимую боль… И эта вечная боль, только она дает им силы, поддерживая вечно их странное существование.

Зачем, зачем ты их … ты НАС всех убил? — кричу я в исступлении — Это бессмысленно… бессмысленно и глупо!

Я? Вот как? Ты хочешь сказать, что я убийца? Но это несправедливо!

Но кто же, кто все это сделал?

Как кто? Конечно же ты! Ты и никто другой. Я — всего лишь зритель, иногда — безучастный, иногда — восторженный, а иногда — просто шокированный. Да, не скрою, иногда твоя безбрежная жестокость шокирует даже меня.