Нуар

Феликс рассмеялся и повернулся к нему лицом. Гибкое тело Стефана прильнуло к нему, руки томно, словно нехотя обвились вокруг его шеи. Во всех движениях Стефана было столько неописуемой сладострастной грации, что Феликс всякий раз казался себе рядом с ним каким-то неумелым и неуклюжим. Они стояли, обнявшись, просто обнимались и все — Стефану это доставляло какое-то необъяснимое наслаждение. Он мог проводить минуты и даже, наверное, часы, просто тесно прижавшись к Феликсу. На его лице при этом появлялось странное, внимательное выражение, как будто он то ли прислушивался, то ли присматривался к чему-то. «Что с тобой?» — как-то спросил Феликс, когда он в очередной раз надолго замер, прильнув к Феликсовой груди. — «Твое сердце бьется» — тихо отвечал Стефан. — «Господи, ну что в этом необычного?» — «Не знаю, но это так… захватывает. В любимом человеке все, даже биение сердца, кажется необыкновенным, неповторимым и очень важным» Но, когда Феликс пару раз шутливо пытался послушать сердце Стефана, тот сразу принимался суетливо ерзать в объятиях любовника, стараясь болтовней отвлечь его от этого намерения.

-Лето все ближе, ночи стали так коротки, — пожаловался Стефан. — У нас все меньше времени друг для друга…

Когда его щека коснулась щеки Феликса, дизайнер в который раз отметил необычную гладкость и свежесть Стефановой кожи, точно ему никогда не приходилось бриться. Сам он брился сегодня утром и чувствовал, что щеки уже стали шершавыми. Невольно он отстранился от Стефана, боясь поцарапать своей щетиной его нежнейшую щеку, которая была не только гладкой, но и необыкновенной чистой. Ни следа всяких мелких изъянов и шероховатостей, которые неизбежно присутствуют на человеческой коже. Поверхность его тела была бы поистине неестественна в своем совершенстве, если бы не один-единственный недостаток — странной формы шрам на шее. Наверное, с этой раной были связаны какие-то болезненные и мучительные воспоминания, потому что Стефан всякий раз напрягается, ощущая губы Феликса на этом чувствительном месте.

«Он слишком совершенен для меня, — в который раз сказал себе Феликс, бережно обнимая ласкавшееся к нему удивительное существо. — Чем я заслужил его? Зачем я ему нужен?»

-Ох, что это я! — вдруг опомнился Стефан, выскальзывая из его объятий. — Я хотел показать тебе кое-что и забыл. Пошли!

Он ухватил Феликса за руку своими ледяными пальцами и торжественно повел в гостиную, где на самом видном месте висел законченный Феликсом на днях портрет Стефана. Выполненное в современном стиле изображение не очень соответствовало роскошной старинной раме, в которую было заключено.

-Ну, как? — с гордостью спросил Стефан. — Не правда ли, я нашел чудесную раму? И место самое подходящее.

Склонив голову на бок, Феликс внимательно разглядывал свою работу.

-Да уж, рама будет получше самого портрета, — сказал он наконец.

-Не говори ерунды, — отозвался Стефан. — Ты можешь гордиться собой.

-Да ладно, — Феликс махнул рукой. — Не стоило вообще затевать все это.

-О чем ты? — Стефан обеспокоено нахмурился. — Так, ну-ка, посмотри на меня! У тебя что, снова эти дурацкие мысли о недостаточной самореализации?

-Да нет, просто сегодня мы виделись с Тадзьо, и речь зашла о живописи. Мы говорили о портрете князя Стефана Батория работы Бернини-младшего. Вот это действительно шедевр.

Стефан молча смотрел на Феликса широко раскрытыми глазами, точно неимоверно потрясенный его словами.

-Что с тобой? — спросил Феликс, растерявшись.

-Бернини, — повторил Стефан. — Ты сказал: Бернини? Я не ослышался?

-Ну да, а что тут такого?

-Ты видел эту картину?

-Естественно! А кто ее не видел? Ты что, никогда не был в Художественных собраниях?

-Ты хочешь сказать, что мой портрет находится в Художественных собраниях?

-Твой портрет. — настал черед Феликса остолбенеть от изумления.

В ушах невольно зазвучал голос Тадзьо: «Твоему Стефану триста шестьдесят восемь лет. И именно он, а не его предок изображен на этом портрете»

Стефан же — что было весьма подозрительно — долго не мог найти, что ответить. Его глаза бегали из стороны в сторону, точно он только что невольно выдал страшную тайну. Когда же он наконец заговорил, голос его звучал с несколько преувеличенной непринужденностью: — О, я всего лишь имел в виду, что этот портрет должен принадлежать мне. Просто я до этого дня считал его утерянным и мечтал найти и вернуть в свою коллекцию, и вдруг он отыскивается у меня под носом, поэтому я так удивился. Я-то думал, что он давно уже за границей, ведь на нашей несчастной земле побывало столько захватчиков, которые растащили все, что сколько-нибудь ценно.