Нуар

Робким, неуверенным движением Тадзьо протянул руку в эту темноту, нащупал на стене выключатель, щелкнул раз, другой — света не было. Перегорела лампочка? Испортилась проводка? В их общаге такое бывало нередко. «Ну, и что тут такого?» — подумал Тадзьо, пытаясь подбодрить себя. Он сам не знал, чего боится и почему медлит. Ведь ребенку ясно, что следует делать в таком случае: войти в комнату, включить свет в ванной — его будет достаточно, чтобы худо-бедно осмотреть комнату, — определить причину неполадки, а потом идти к куратору общежития и просить о принятии мер. От входной двери до двери в ванную от силы три шага, причем их траектория пролегает по относительно освещенному пространству — свет из коридора падает как раз на этот участок. Так что ничего страшного тут нет. Все эти сложные тактические соображения выстраивались в голове Тадзьо, словно ему предстояло пройти не по своей собственной комнате, а по минному полю.

Нет, он решительно не мог войти к себе. Если бы кто-нибудь сейчас шел по коридору — было бы другое дело. Но коридор был пуст, и из соседних комнат не доносилось ни звука, как будто там никого не было, что, в принципе, было неудивительно: какой дурак станет сидеть в общаге прекрасным субботним вечером? Лишь из-за двери в самом конце коридора слабо доносилась песня.

On candy stripe legs the Spiderman comes.

Softly through the shadow of the evening.

Sun stealing past the windows of the blissfully.

Dead looking for the victim shivering in bed.

Searching out fear in the gathering gloom…

Это была «Lullaby» группы The Cure. Тадзьо знал ее наизусть.

-Ладно, хватит тут стоять, — сказал он себе вслух и сделал шаг в комнату.

-Да, в самом деле, мой мальчик, хватит тут стоять, — послышался в ответ мелодичный голос.

И дверь захлопнулась за спиной Тадзьо. Стало темно. В голове его неожиданно вспылили строки из «Lullaby» — продолжение тех, что он слышал, стоя в коридоре:

… And suddenly a movement in the corner of the room.

And there's nothing I can do.

When I realize with fright.

That the Spiderman is having me for dinner tonight.

Легкие, казалось, слиплись в комок, и Тадзьо не сразу смог набрать в грудь достаточно воздуха. Но едва он приготовился закричать, как что-то острое и холодное коснулось его горла. Нож? Нет, не нож. Клинок был тонким и длинным. Шпага!

-Один звук — и ты покойник, — послышался все тот же мягкий приятный голос из темного угла.

Взгляд Тадзьо медленно скользнул вдоль уходящего в темноту клинка шпаги. Вот эфес, усыпанный поблескивающими камнями. Вот рука, затянутая в перчатку. Вот широкая манжета какого-то странного одеяния, богато украшенная золотой вышивкой. Из-под манжеты выглядывает белоснежный кружевной рукав сорочки… Тадзьо поднял глаза: перед ним стоял Стефан, последний князь Баторий — в точности такой, каким его все знали по портрету, только изрядно помолодевший.

Острие клинка по-прежнему упиралось Тадзьо в шею, и он инстинктивно попытался отодвинуться. Заметив его движение, князь усмехнулся: — Ты боишься моей шпаги, любезный Тадеуш? О, поверь мне, это еще не самое страшное мое оружие.

Его верхняя губа дернулась вверх — в этой гримасе было что-то звериное, вдруг придавшее человеческому лицу сходство с оскалившейся волчьей мордой. В электрическом свете, пробивавшемся в комнату из дверной щели, блеснули ослепительно-белые клыки. Забыв обо всем на свете от страха, Тадзьо хотел завопить во все горло, но острие шпаги, кольнувшее его в шею, сразу напомнило ему об угрозе прикончить его, если он издаст хоть один звук. Поэтому он сумел задушить в себе крик, ограничившись лишь судорожным полувздохом-полувсхлипом.

-Сдается мне, — разливался в воздухе сладкий голос князя, — наш доблестный охотник на вампиров готов отказаться от своего предприятия и жалеет о том, накопил так много опасных знаний.

Даже если бы у Тадзьо и было что ответить на это, он все равно не смог бы выдавить из себя ни звука. Он прижался спиной к стене и трясся, словно в лихорадке. Тело его ослабло, ноги подгибались, и он чувствовал, что вот-вот упадет, нанизавшись на безжалостный клинок, который все еще упирался ему в шею.

-Итак, теперь ты понял, что сделал большую глупость, — продолжал князь. — Но у тебя будет возможность исправиться. Тебе, мой милый, невероятно повезло. Я, не скрою, собирался убить тебя, но потом подумал, что это могло бы огорчить Феликса и вызвать у него ненужные подозрения. А я не хочу, чтобы его счастье омрачалось подобными неприятными вещами. Он счастлив сейчас со мной — впервые в жизни он по-настоящему счастлив. И я не позволю тебе, щенок, разрушить наше счастье, ты слышишь меня! Поэтому только ради спокойствия Феликса я оставлю тебе жизнь, но это в первый и в последний раз. Если ты еще раз вздумаешь поделиться своими догадками и открытиями с ним или с кем-нибудь еще, если ты еще раз доставишь мне неприятности — я знаю много способов заставить тебя об этом пожалеть. Ты хорошо меня понял, ничтожество? Клянешься молчать обо всем?

Тадзьо не отвечал.