Нуар

Шелест ветра в высокой кладбищенской траве казался таким нежным, и у него была своя мелодия, которую Феликс теперь мог расслышать. Звезды в небе образовывали такие интересные, заманчивые узоры, в которые хотелось вглядываться и вглядываться. И еще какой-то странный шум доносился издалека — что-то похожее на перестук колес по рельсам… Да, точно, это же железная дорога! Но она так далеко — три-четыре километра от кладбища. И все равно Феликс слышал шум идущего поезда, а подувший с той стороны ветер принес запах рельсовой смазки, который оказался четким и различимым, несмотря на то, что в воздухе витали более сильные и близкие запахи свежевскопанной земли и мокрой травы. Оказалось, что тисы, которыми были обсажены могилы, имеют свой неповторимый запах, отличный от запаха вязов, что росли вдоль кладбищенский аллей.

Стефан, улыбаясь, наблюдал за Феликсом, который с растерянным видом озирался по сторонам, приглядываясь, прислушиваясь и даже принюхиваясь. Веселый блеск белоснежных зубов Стефана и изгиб улыбающегося рта тоже показались Феликсу заслуживающими внимания, и он уставился на своего создателя и возлюбленного во все глаза.

-Тебе надо привыкнуть к твоему новому состоянию, — сказал Стефан. — Иди-ка, прогуляйся, а я пока займусь твоей могилой.

-Моей могилой? — переспросил Феликс.

-Надо ее зарыть, — объяснил Стефан, — иначе люди примутся выяснять, куда делись твои бренные останки. Надо, чтобы никто не заметил их исчезновения.

-Я могу помочь.

-Не надо, я справлюсь и один. — Стефан ногой столкнул в яму гроб, следом за ним — крышку и принялся спихивать сверху влажные комья земли. — Прогуляйся и приди в себя. Только постарайся никому не попадаться на глаза.

Феликс бродил между могилами, пытаясь по совету Стефана прийти в себя, когда вдруг его обострившееся обоняние различило среди всей мешанины далеких и близких запахов сильный, сладостный аромат. Он замер на месте и поймал себя на том, что облизнулся. Повинуясь отчасти любопытству, отчасти какому-то неопределенному, но мощному инстинкту, Феликс направился туда, где, как он вычислил, находился источник запаха. Обоняние привело его к центральным воротам кладбища, возле которых располагались служебные помещения. Окна сторожки были ярко освещены. Феликс спрятался в тени поодаль, не решаясь подойти ближе, потому что электрический свет теперь раздражал его необычайно чувствительные глаза, и заворожено наблюдал за прикрытыми жалюзи окнами. Вот за одним из них мелькнула человеческая фигура…

И Феликс сразу догадался, чем это так вкусно пахнет и чего ему сейчас хочется.

«Ну конечно, — подумал он, не заметив, что думает вслух, и довольно громко. — Я же теперь, как-никак, вампир»

Он понимал, что надо дождаться Стефана, прежде чем предпринимать какие-то важные шаги, но, с другой стороны, разве не может он сам подойти, постучать в дверь и первого же, кто ему откроет, схватить и утащить в кусты? А там… Феликс явственно представил себе, как стискивает человеческое тело. Как впивается зубами в горло… или даже раздирает его ногтями, чтобы кровь сразу хлынула сильным потоком, чтобы он мог захлебнуться в ней…

И тут сзади послышался тихий смех Стефана.

-Дорогой Феликс, — сказал он, — во-первых, не советую так громко оповещать всех вокруг о том, что ты теперь вампир: это крайне бестактно. Во-вторых, кладбищенский сторож — плохая идея.

-Да? — виновато спросил Феликс. Он еще не научился справляться со своими острыми и сильными эмоциями, и его голос выразил такое неподдельное огорчение, что Стефан прыснул со смеху еще раз.

-Не сердись за то, что я смеюсь, дорогой, — он легко поцеловал Феликса в губы. — Просто ты такой забавный в свои первые часы… Но в любом случае ты держишься куда достойнее Барбары. Она, когда впервые проснулась, не стала тратить времени на то, чтобы оглядываться по сторонам, даже не поздоровалась со мной, а сразу побежала в людскую за едой. Правда, она, бедняжка, и проголодалась гораздо сильнее, чем ты: ее погребли только на двадцать третий день после смерти.

-Почему? — спросил Феликс, сам удивляясь тому, что совершенно забыл о голоде, терзавшем еще мгновение назад, и всецело заинтересовался судьбой графини Радзивилл. Любопытство неожиданно оказалось не слабее жажды.