Нянька

Я снова перегибаюсь через перила, смотрю вниз и вижу мою Аньку — она лежит на спине, с раскрытыми глазами, которые мертво смотрят в голубое небо. Вернее, один глаз — при падении она упала головой на острый камень, который рассек всю правую половину её черепа. Второго глаза уже не было — даже отсюда я видела зияющую дыру, полную крови. Вода обтекает её худое тельце, просачиваясь сквозь одежду, огибая тонкие конечности, лаская кудрявые волосы и забирая с собой кровь, унося её вниз по течению. Крови так много, что длинные, ярко-красные ленты тонкими рваными жгутами извиваются вдоль всего её тела, и простираются далеко вниз по течению. Особенно много крови возле головы — она бежит и бежит, не переставая, окрашивая золотые завитки в красное, превращаясь в длинные, тонкие, рваные щупальца, растущие из разбитого черепа — они змеятся в потоках воды, словно живые. Руки и ноги переломаны — правая нога вывернута наружу, левая — коленом внутрь, руки превратились в ломаные линии с неестественными углами.

Я предала тебя.

Ты была предана мне, а я бросила тебя.

Ты забрала мою боль, мой страх, моё унижение… а я бросила тебя.

Прости меня, Анька.

Прости.

Я плачу, я вытираю лицо руками, но пелена слёз снова и снова окутывает мир.

И тут я застываю, открыв рот, глядя во все глаза — тонкое тело внизу вспыхивает ярко-синим пламенем — моя Анька горит. Анька плавится, как пластмассовая кукла — огонь сжигает её одежду, кожу и волосы, сжирает куски плоти, вгрызаясь в кости, обгладывая крохотное тельце. Я кричу, я плачу, глядя на то, как изящное тело превращается в обугленный остов. Её тело сжимается, её тело корчится, съедаемое пламенем и здесь и сейчас, преданная мной, она становится тем, кем есть — черной тварью, обугленной, переломанной и преданной. Я вижу, как кровь, льющаяся потоками из её черепа, сворачивается, превращаясь в тонкие щупальца, которые змеятся в ярко-синем пламени.

Моя Нянька родилась в огне. Моя Нянька родилась в предательстве.

А в следующее мгновение мертвое лицо, выжженная плоть, дергается и оживает. Она открывает единственный глаз, а в следующее мгновение боль пронзает её и она извивается под его лезвием. Пустой рот открывается в агонии, руки и ноги судорожно сжимаются, ища опору, а единственный глаз мечется, ища помощи и, тогда она поворачивается и смотрит прямо на меня…

Я поворачиваюсь к своей матери, смотрю в бледное лицо и говорю:

— У нас с отцом есть секрет.

Когда мама узнала, что он делал со мной, она схватила меня и понеслась в больницу. Ворвавшись в кабинет к своему врачу-гинекологу, она потребовала её немедленно осмотреть меня. Женщина, что сидела в этот момент на приеме, так испугалась лица моей матери, что вылетела из кабинета, едва успев одеться. Врач велела мне забраться на кресло, осмотрела меня, мгновенно меняясь в лице и становясь бледной, и лишь коротко кивнула, в ответ на мамин вопрос.

А потом мы вместе поехали к отцу на работу.

Такси подъехало к самым воротам склада, где мой отец работал одним из кладовщиков. Мама вылетела из машины, приказав мне остаться внутри, и я смотрела в окно старой «Волги», как моя мать — адвокат, образованный человек с высшим юридическим образованием, и просто хрупкая женщина, влетела в толпу огромных мужиков, среди которых был и мой отец, и вцепилась ему в лицо, словно дикая кошка. Я больше никогда в жизни не видела её такой страшной — она рвала его на куски — мужика на голову выше её и двое шире. Её руки летали в воздухе, раздирая его кожу. Он кричал. Поднялся страшный гам. Те, кто были рядом, попытались оттащить её от него, но смогли сделать это лишь с третьего раза, и к тому моменту лицо моего отца стало похоже на красную маску. А потом, зажатая в руках одного из работяг, она во всеуслышание закричала о том, посадит его на всю жизнь. То, что было дальше, я до сих пор помню, словно это было вчера — она дернулась, вывернулась из рук мужчины, что держал её, и повернулась к нему, что-то злобно процедив сквозь зубы. Мужчина раскрыл рот и глаза, а затем перевел взгляд на моего отца, и в одно мгновение его лицо стало пунцово-розовым.

На первом допросе у следователя моего отца сложно было узнать — он был весь в синяках, оба глаза заплыли и почти не открывались, голова перебинтована, рука в гипсе, и он очень сильно хромал.

Я открываю глаза и смотрю поверх маминого плеча — высокие деревья, густыми кронами закрывающие небо, которое сверкает голубым, сквозь крохотные островки сочной зелени, густой кустарник и узкая тропа, уходящая вниз, в глубину леса.

Няньки не было.

Няньки никогда не было. Боль и страх — вот что было реально. Моя мама в моих руках — её теплые плечи, её спина, её щека, льнущая к моей — вот что реально. Если человек никогда не существовал? Если человек никогда не был реальностью? Если человек — плод твоего воображения? Но… если он стал тебе ближе, чем кто-либо, можно ли считать его частью этой реальности? Можно ли любить его, как настоящего?

—  Получается, это не Нянька плохая? Получается, это всё я… — шепчу я.