Нянька

Я слышу медленные, тяжелые шаги по лестнице. Они поднимаются на второй этаж, идут по коридору и останавливаются возле моей двери. Я замираю, зажмуриваюсь и накрываюсь одеялом с головой, словно надеюсь спрятаться. Мое сердце оглушительно колотится внутри меня, мои руки и ноги стали холодными, мои внутренности сковывает льдом, и мне становится тяжело дышать.

Он открывает дверь моей комнаты и медленно идет к моей кровати. Его тяжелое тело грузно садится на край, и кровать прогибается, скрепя пружинами. Он кладет руку на мою спину:

— Мама позвонила. Сказала, что задерживается.

Меня начинает колотить мелкая дрожь. Он чувствует её.

— Сказала уложить тебя…

Он стягивает с меня одело. Я чувствую запах спиртного. Дрожь становится крупной.

— Ну, чего ты испугалась? — говорит мой отец очень тихо. — Я же не обижаю тебя…

Он кладет руку на мою спину, и спускает её вниз…

Я знаю, что сейчас будет, я знаю, зачем он пришел.

И вот тогда-то это и происходит — если ваша боль достаточно сильна…

У нас есть секрет. У нас есть тайна. Об этом никому нельзя говорить.

И с этим ничего нельзя сделать.

Но, если ваша боль достаточно сильна, если её слишком много, если она так велика, что выходит за рамки вашего крохотного тела…

Тогда-то она и родилась — в боли, в муках, в страхе.

Я раздваиваюсь, я разделяюсь, и нас становится двое. Я отбрасываю первую букву и создаю Аню — существо, которое будет терпеть мою боль, терпеть мой страх, терпеть мое унижение. Я поднимаюсь с кровати и медленно шагаю по ковру, ощущая каждую ворсинку под своими ногами, слыша за своей спиной всхлипы. Не мои — другой девочки. Той, что я оставила вместо себя. Я слышу, как мой отец говорит ей что-то, а она плачет и просит не трогать её. Как просила раньше и я. Я подхожу к двери и оглядываюсь — я смотрю на то, как мой отец тянет свои огромные руки к моему телу, как он лапает его, как беззастенчиво забирается в самое интимное.

Мне больше не страшно — теперь это всё не мое.

Я дарю её всё это без остатка, и она терпеливо стискивает зубы, потому что она — очень смелая и сильная — она лучше, чем я. И прежде, чем закрыть за собой двери, я вижу, как она поворачивает ко мне голову и смотрит на меня огромными голубыми глазами. Это — не моя боль, не мой страх, не мое унижение.

Теперь, Аня, это всё твое.

Я залетаю домой в слезах — меня бьет истерика. Я забегаю в дом и кричу:

— Анька разбилась! Мама! Анька разбилась!

Мама округляет глаза, мама подскакивает с дивана, на котором спала — сонная, всклокоченная и растерянная. Она ничего не понимает — она слышит мою истерику, видит красные глаза, мама видит слезы и красный нос, мама видит, как меня подбрасывает.

— Таня, что…

Я начинаю истерично орать:

— Идем! Идем же!!!

Не разбираясь, мама хватает кофту и бежит за мной.

Я тащу её за собой по нашей улице, мимо домов, где в воскресенье в каждом доме обитает спокойствие выходного дня, к самому концу улицы, где дорога становится узкой тропой. Мы бежим мимо дохлой мыши, мимо старого, покосившегося сарая и рощицы с кривыми березками. Мы пробегаем огромное поваленное дерево, взбираемся вверх по тропе. Забегаем на мост, и я изо всех сил тяну её за собой — вбегаем на середину моста, и я истерично кричу:

— Вон она, мама! — я кричу и тыкаю пальцем вниз.

Мама перекидывается через перила, мама смотрит вниз, а я плачу, я истерично кричу:

— Помоги ей! Сделай что-нибудь! Давай вызовем врача. Пожалуйста, давай вызовем «скорую»!

Мама смотрит вниз, и с её лица сходит краска — она поднимает белое, как мел, лицо и смотрит на меня:

— Там никого нет.

Я захлебываюсь своим ужасом — она не хочет слушать меня, она даже не посмотрела, она ничего не хочет видеть!

— Да вот же она, мама! — кричу я. Мой голос уже осип, но я все еще кричу. — Вот она, прямо под нами! Ну как же ты не видишь мама? Как же ты не видишь?

Мама снова смотрит вниз — на тонкий ручеек реки, на покатые берега, на каменистое дно.

Там никого нет.

И когда мама поворачивается ко мне, я не верю своим глазам — мама белая, как мел, открывает бескровную полоску губ и шепчет мне:

— Там никого нет.

Я визжу и тычу пальцем вниз, туда, где камни и смерть, но мама не слушает меня. Мама подходит ко мне, берет меня за руку, и я чувствую её дрожь. Мама подтягивает меня к себе и прижимает к теплому телу — я чувствую биение сердца, волны страха и нарастающую панику.

Я никак не могу понять, почему она ничего не делает? Почему не помогает мне? Я слышу лишь:

— Там никого нет, Таня. Там никого нет…

Я отталкиваю её и кричу:

— Помоги же!