(О)чайная симфония

— С чего бы? — удивился Сережа и расслабился, растекся по полу, раскинул руки. — Надо будет в твоей комнате постелить ковер. Как я мог забыть, что кровати ты не любишь.

— Они всегда ломаются в самый неподходящий момент, — Фома отстранился и забрал волосы в неряшливый пучок. Заколол их карандашом, который по привычке спер из кабинета Здешека. И принялся стаскивать с Сережки штаны. Тот ему помогал изо всех сил, извивался и хихикал. Это смотрелось очень комично — гигант и брутальный амбал хихикает и извивается.

— О, кстати, это — моя комната? — он прикосновением губ поздоровался с членом Сережи, провел языком по яйцам. — Привет, ребята, давно не виделись.

Сережа захохотал и выдавил сквозь смех:

— Да-а, твоя комната. А чья еще? — Фома покивал и взял одно из яиц в рот — аккуратно, одними губами, старательно пряча зубы. — Сука-а-а, ты что делаешь?

«А ты не чувствуешь? — протелепатировал Фома. — Нет, я могу и рассказывать».

Он освободил рот и начал — тихонько, шепотом, интимно:

— Сейчас я… о, привет, младший Сережка, давно не виделись, — и лизнул по всей длине член, подул на него.

— Фомочка, блядь ты этакая, — очень ласково сказал Сережа, перехватывая его за пучок волос и оттаскивая от своего члена. — Я, может, и заслужил, но давай не тогда, когда мы впервые лет за сто решили потрахаться.

— Так что — просто трахнуть тебя? — уперев подбородок в руку, а локтем ткнув куда-то Сереже в бедро, спросил Фома. — Просто-просто, скучно трахнуть тебя?

— Просто и скучно трахни.

— Как скажешь, — Фома резко изменился. Скинул маску дурного человеческого щенка, недотепы и бестолочи.

О, он давненько не выпускал демонов, живущих в его душе, на свободу. В нынешний век, когда людей берегли, как кормовую базу, как хрупких низших существ, как слабых и младших, это было бы чревато проблемами с законом, нужно было бы скрываться, искать убежище… а лишней суеты Фома не любил.

Он коленом раздвинул ноги Сережи, скользнул членом между ягодиц. Констатировал с неудовольствием:

— Ты не готовился.

— Конечно, нет. Кто же знал, что ты решишь меня трахнуть, а не запытать.

— Времена меняются, — рассеянно отозвался Фома, осматриваясь. — Но не мы.

Он вытянул руку в сторону ванной, и ему в руку прилетел флакон с шампунем.

— Моемся без слез, — скривил он губы в подобии улыбки. — Вы не будете разочарованы!

И, налив на член шампуня, он начал медленно, чуть поводя бедрами по кругу, входить в Сережу. Тот совершенно не сопротивлялся — знал звериную натуру любовника, тот совершенно сходил с ума, стоило ему начать противоречить, — развел ноги, удерживая их под коленями, послушно выгнулся. А вот после оргазма… после оргазма Фому хоть трахать, хоть связывать — Сереже он позволял многое.

Это был жаркий, грязный и слишком показательный секс. Фома прекрасно осознавал, какая он дрянь в привлекательной упаковке, и вот эту дрянь он не считал нужным сдерживать. Здесь. Сейчас. С Сережей. Он быстро порвал его, шампунь, скорее всего, щипал, любое движение вызывало болезненные стоны у Сережи, но тот все еще хотел — больше и сильнее. Отдавался, открывался до дна, до донышка. Просил на старофранцузском: «Еще, еще!». Выгибался с довольным лицом падшего белокурого ангела. А Фома был зол, несдержан, непозволительно груб. Если бы кто посмел так обращаться с самим Фомой, не прожил бы и минуты после этого. Фома бы на все пошел, чтобы убить этого несдержанного дебила.

Он оставлял отметины, вертел, как хотел, большим и красивым телом Сережи. Он царапал и кусал его, а на пике даже придушил в боевом захвате. Он двигался так, что у Сережи, наверное, уже была шишка на затылке. Сам Фома колени, по крайней мере, точно сбил в кровь о дурацкое дерево, которым был покрыт пол. Сережа беспомощно цеплялся пальцами то за руки, то за плечи Фомы, и потерянный, глубокий взгляд его только добавлял страсти в движения.

Пока Фома «догонял» последние минуты оргазма, Сережа бурно и долго кончал, чувствуя наслаждение мощнее и ярче оттого, что к нему вернулся воздух.

Они еще долго лежали, пытаясь отдышаться. Наконец Сережа пришел в себя, зашевелился и обнаружил: Фома, крепко зажмурившись, сжимал в руках остро заточенный карандаш, который был воткнут в его прическу до этого, и плакал. Фома, чувственный и страстный, маленький сумасшедший, был прекрасен в этот миг настолько, что Сереже захотелось взяться за кисти и краски.

— Зима, — ласково прошептал Сережа. — Зима, мой хороший. — Он поцеловал в мокрые щеки своего любовника и аккуратно разжал пальцы, убирая карандаш куда подальше.

Иногда в Фоме просыпалось что-то старое, неизжитое из детства. Он ненавидел такие моменты, ненавидел свое существование. Сережа нечасто сталкивался с этим помрачением раньше, но несколько раз за всю их долгую-долгую совместную жизнь бывало.