Фандом: Дозоры Лукьяненко. Будни инквизиторов как они есть. «Бесшабашные они ребята, эта парочка. Но талантливые», — выдержка из доклада, копия которого находится в досье Томаса Зимы. «Зиму надо уважать, сукины дети!» — клич генерала Зимы во время войны с Францией.«Русофил, первостатейная сволочь и ходок», — из отзыва о фигуранте дела «О мятежных стихиариях» — Томасе Зиме.
104 мин, 30 сек 11137
Сережа знал: Фому надо будет очень долго успокаивать, помогать отойти от «работы», когда голова занята чужим сознанием. Но Сережа так же знал: другого шанса трахнуть Фому в ближайшие лет десять у него может и не быть. Так что, чувствуя себя немного скотиной, принялся целовать Фому, гладить, утихомиривая совесть тем, что секс тоже отвлекает от работы головой.
Фома ослаб, расслабился в руках Сережи, поник, не осознавая и половины того, что с ним делают. А делал Сережа многое.
Со сноровкой, выдающей хороший опыт, он очень мягко, нежно принялся гладить Фому, так, чтобы не задеть и кончиком ногтя — насторожится же, паршивец, — и очень, очень настойчиво проходиться там, где чувствовалось злое, проклятое, холодное, — скорее уж сумрачным чутьем охотника и Иного, чем тактильно.
Фома мурлыкал и раскрывался. Тут, наверное, играла привычка, чем действительно таланты Сережи. Но дело сдвинулось с мертвой точки, Фома начал реагировать. Сережа едва слышно застонал сквозь зубы — такой податливый, ласковый Фома был чем-то странным, непривычным. Отчего хотелось его еще сильнее.
Выглядел Фома…
В девятнадцатом веке Сережа неожиданно увлекся барышнями. Это были в основном институтки, жадные до удовольствия, дорвавшиеся до мужчин, денег, выпивки. Неопытные, юные, их было очень интересно соблазнять — вкусно. О, какие они были! Пьяные, чувственные, красивые барышни, с румянцем во всю щеку, ничего не соображающие от кокаина, с пустыми, жадными взглядами.
Сережа на мгновение замер и провел костяшками пальцев по щеке Фомы. Тот вяло поймал губами палец Сережи, сжал предупреждающе зубы.
Как он был прекрасен!
— С ликом падшего ангела, мой праведный, слабый, славный мой… — прошептал Сережа. И сорвался, как с горы на лыжах, как в падение, как в полет с верхней, кульминационной точки!
Ухнул вниз, в страсть, в страх, в бездну! Позже он не помнил, что делал.
Перед глазами вставали только какие-то отдельные фрагменты. Вот он аккуратно разрабатывал Фому: палец скользит мягко, но настойчиво, растягивает, вперед-назад, оп! — два пальца, Фома беззвучно стонал и смотрел сквозь ресницы. Вот поцелуи по коленкам — тощие, острые, до боли, до миллиметра знакомые коленки. А вот перед глазами ресницы, длинные, черные, тени от них рисовали кружевную маску на щеках Фомы. А вот щетина — едва видная, бледная, седая наполовину щетина — память о голодных и страшных годах в лагерях Японии. Кровь, выступающая из-под впившихся в его руки когтей Фомы. Шрамы — как много шрамов на бледной, тонкой коже! Сережа облизывал пересохшие губы и наклонялся целовать в губы, в лоб, в переносицу. И снова отклонялся, чтобы видеть, как растягиваются мышцы, как все глубже и глубже он сам проникает в Фому.
Все забылось — что можно помнить о сексе, если ты горишь от страсти? Только то, насколько сильно было желание, как кипела кровь, как толчки и жар нарастали, поднимались по позвоночнику.
Фома валялся на ковре у камина, единственном, кстати, ковре в доме, прихлебывая из чайной чашки виски. Он подложил под голову подушку, засунул ноги чуть ли не в огонь и чувствовал себя отвратительно живым. Живым настолько, что даже тошнота и головокружение от того, насколько сильно он загрузил мозг вчера, приносили радость. Даже зуд в заднице и синяки по всему телу — радовали!
Фома и сам не мог понять, что его так бесит в ситуации, но бесился он изрядно.
Сережа спустился поздно. Был он всклочен, темен лицом и хмур. А еще одет. Сам Фома и не подумал накинуть одежду, так и валялся голым. Он отсалютовал Сереже чашкой и проронил, падая на подушку обратно:
— Я тебе даже поесть сготовил, Охотник.
Сережа постоял над ним, разглядывая. Тяжелое, давящее, страшное это было внимание. Взгляд не человека, а охотника на очередную жертву.
Фоме, впрочем, было все равно; он запустил руку в волосы, взлохматил еще сильнее и снова приложился к чашке, прикончив виски в два глотка. Почесав шею, Фома ткнул пальцем в сторону бутылки, уронил безвольно руку.
Сережа налил полную чашку и ушел, оставив бутылку совсем рядом, чтобы тянуться не приходилось.
Фома проводил его острым взглядом из-под лениво полуопущенных ресниц, покрутил в пальцах тот самый карандаш, над которым рыдал сегодня ночью.
И задумался о чем-то своем.
— Так что я должен буду сделать для тебя? — спросил он, стоило Сереже вернуться в гостиную. Огонь в камине уже прогорел, и Фома, слегка замерзнув, стащил плед с кресла и укутался в него, как большая невыспавшаяся сова в свои распушеные перья.
Сережа аккуратно сел в кресло, протягивая Фоме кофе. В глазах его было что-то странное. Фома, забрав чашку, расхохотался.
— Розы, Зима? — спросил осторожно Сережа. — Нет, почему вдруг розы?
Розы, все в капельках воды, ждали Сережу рядом с тарелкой на кухне — как добавка к завтраку. Безмолвный и красивый жест.
— Захотелось, — отозвался Фома и отпил кофе. Крепкий, несладкий, без молока — все как он и любил. — Мы так неслучайно встретились, почему бы и нет?
Фома ослаб, расслабился в руках Сережи, поник, не осознавая и половины того, что с ним делают. А делал Сережа многое.
Со сноровкой, выдающей хороший опыт, он очень мягко, нежно принялся гладить Фому, так, чтобы не задеть и кончиком ногтя — насторожится же, паршивец, — и очень, очень настойчиво проходиться там, где чувствовалось злое, проклятое, холодное, — скорее уж сумрачным чутьем охотника и Иного, чем тактильно.
Фома мурлыкал и раскрывался. Тут, наверное, играла привычка, чем действительно таланты Сережи. Но дело сдвинулось с мертвой точки, Фома начал реагировать. Сережа едва слышно застонал сквозь зубы — такой податливый, ласковый Фома был чем-то странным, непривычным. Отчего хотелось его еще сильнее.
Выглядел Фома…
В девятнадцатом веке Сережа неожиданно увлекся барышнями. Это были в основном институтки, жадные до удовольствия, дорвавшиеся до мужчин, денег, выпивки. Неопытные, юные, их было очень интересно соблазнять — вкусно. О, какие они были! Пьяные, чувственные, красивые барышни, с румянцем во всю щеку, ничего не соображающие от кокаина, с пустыми, жадными взглядами.
Сережа на мгновение замер и провел костяшками пальцев по щеке Фомы. Тот вяло поймал губами палец Сережи, сжал предупреждающе зубы.
Как он был прекрасен!
— С ликом падшего ангела, мой праведный, слабый, славный мой… — прошептал Сережа. И сорвался, как с горы на лыжах, как в падение, как в полет с верхней, кульминационной точки!
Ухнул вниз, в страсть, в страх, в бездну! Позже он не помнил, что делал.
Перед глазами вставали только какие-то отдельные фрагменты. Вот он аккуратно разрабатывал Фому: палец скользит мягко, но настойчиво, растягивает, вперед-назад, оп! — два пальца, Фома беззвучно стонал и смотрел сквозь ресницы. Вот поцелуи по коленкам — тощие, острые, до боли, до миллиметра знакомые коленки. А вот перед глазами ресницы, длинные, черные, тени от них рисовали кружевную маску на щеках Фомы. А вот щетина — едва видная, бледная, седая наполовину щетина — память о голодных и страшных годах в лагерях Японии. Кровь, выступающая из-под впившихся в его руки когтей Фомы. Шрамы — как много шрамов на бледной, тонкой коже! Сережа облизывал пересохшие губы и наклонялся целовать в губы, в лоб, в переносицу. И снова отклонялся, чтобы видеть, как растягиваются мышцы, как все глубже и глубже он сам проникает в Фому.
Все забылось — что можно помнить о сексе, если ты горишь от страсти? Только то, насколько сильно было желание, как кипела кровь, как толчки и жар нарастали, поднимались по позвоночнику.
Фома валялся на ковре у камина, единственном, кстати, ковре в доме, прихлебывая из чайной чашки виски. Он подложил под голову подушку, засунул ноги чуть ли не в огонь и чувствовал себя отвратительно живым. Живым настолько, что даже тошнота и головокружение от того, насколько сильно он загрузил мозг вчера, приносили радость. Даже зуд в заднице и синяки по всему телу — радовали!
Фома и сам не мог понять, что его так бесит в ситуации, но бесился он изрядно.
Сережа спустился поздно. Был он всклочен, темен лицом и хмур. А еще одет. Сам Фома и не подумал накинуть одежду, так и валялся голым. Он отсалютовал Сереже чашкой и проронил, падая на подушку обратно:
— Я тебе даже поесть сготовил, Охотник.
Сережа постоял над ним, разглядывая. Тяжелое, давящее, страшное это было внимание. Взгляд не человека, а охотника на очередную жертву.
Фоме, впрочем, было все равно; он запустил руку в волосы, взлохматил еще сильнее и снова приложился к чашке, прикончив виски в два глотка. Почесав шею, Фома ткнул пальцем в сторону бутылки, уронил безвольно руку.
Сережа налил полную чашку и ушел, оставив бутылку совсем рядом, чтобы тянуться не приходилось.
Фома проводил его острым взглядом из-под лениво полуопущенных ресниц, покрутил в пальцах тот самый карандаш, над которым рыдал сегодня ночью.
И задумался о чем-то своем.
— Так что я должен буду сделать для тебя? — спросил он, стоило Сереже вернуться в гостиную. Огонь в камине уже прогорел, и Фома, слегка замерзнув, стащил плед с кресла и укутался в него, как большая невыспавшаяся сова в свои распушеные перья.
Сережа аккуратно сел в кресло, протягивая Фоме кофе. В глазах его было что-то странное. Фома, забрав чашку, расхохотался.
— Розы, Зима? — спросил осторожно Сережа. — Нет, почему вдруг розы?
Розы, все в капельках воды, ждали Сережу рядом с тарелкой на кухне — как добавка к завтраку. Безмолвный и красивый жест.
— Захотелось, — отозвался Фома и отпил кофе. Крепкий, несладкий, без молока — все как он и любил. — Мы так неслучайно встретились, почему бы и нет?
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 11 из 29
