Фандом: Дозоры Лукьяненко. Будни инквизиторов как они есть. «Бесшабашные они ребята, эта парочка. Но талантливые», — выдержка из доклада, копия которого находится в досье Томаса Зимы. «Зиму надо уважать, сукины дети!» — клич генерала Зимы во время войны с Францией.«Русофил, первостатейная сволочь и ходок», — из отзыва о фигуранте дела «О мятежных стихиариях» — Томасе Зиме.
104 мин, 30 сек 10902
— Нет. Не знал. Собачья политика Инквизиции. Нихрена никому не говорят. Догадывайся сам. Или сыграют втемную.
— Еще мне отдали Лику. Помнишь Лику? В двенадцатом мы с ней на балу столкнулись. Она еще все хотела трахнуть принца. Теперь она тоже будет мне подчиняться.
Фома что-то промычал. То ли хотел повозмущаться, что его отдали в подчинение простому охотнику, то ли тем, что Сережа принялся разминать его мышцы легкими, аккуратными движениями.
— Се-ре-жа, — все же нашел в себе силы Фома. — Ты помнишь, чем это закончилось в прошлый раз? А я поднакопил сил да подрос.
— Куда уж дальше? Ты и так первый.
— Эта ваша дебильная ранговая система. Иной силен ровно настолько, насколько он нуждается в силе. — Поняв, что полежать ему не дадут, он перевернулся на спину, ничуть не стесняясь заинтересованно приподнявшегося члена и некрасивых, неровно сросшихся шрамов во весь живот. — Насколько он готов взять и держать силу. Расти ты хоть до Абсолюта, найди приложение своих сил и не выгори. Вот только обычно Иные не находят точки приложения. Да сколько раз мы… — Он запнулся, потому что Сережа с каким-то священным ужасом прикоснулся к шрамам на его животе.
— Это я? Это мои? Это Эгида горна?
Фома, бросив на него взгляд из-под ресниц, мрачно кивнул. Он отлично помнил те огненные лезвия, которые не сдерживал ни один щит — ни материальный, ни сумрачный — на пути к цели. О, летели они медленно, но неотвратимо; при желании от них можно было бегать так долго, насколько хватит сил. Он помнил, как, устав бежать — по слоям Сумрака, порталами, верхом, да даже просто ногами, хоть-как-то-убежать-спрятаться, он даже смог подняться на шестой слой Сумрака, один, на грани, на мгновенном истощении, но лезвия нашли его и там, — остановился, развернулся к ним лицом и молча ожидал приближающуюся смерть. Позже он узнал фразу, как никогда подходящую под этот случай: «не бегай от снайпера, умрешь уставшим». Он помнил, как неотвратимо входили в его тело эти лезвия, похожие на прекрасные огненные цветы. Он помнил дикую, всепроникающую боль от Эгиды и как сам сделал ее сильнее, пытаясь обратить в прах, заморозить, состарить и сжечь еще тогда, когда была жива надежда сбить с пути. Внутри его тела все эти заклинания и сработали — все вместе, перемалывая в фарш все, что попадалось под раскрывшиеся расцветшим бутоном лезвия.
Фому спас возраст и ментал. В своем теле полновластный хозяин был он — и никто другой. Он частично выпил эти заклинания, замедлил их воздействие. И еще лет пятнадцать был тяжелее, чем любой калека в лечебнице при Инквизиции. Пятнадцать лет выматывающей борьбы за жизнь и выздоровление.
— Такое не прощают.
— Ты убил мою дочь. — Сережа навалился, мгновенно забыв о шрамах, сжал пальцы щепотью над спокойно бьющимся сердцем. Когда-то таким ударом Сережа смог вырвать сердце человеку. Фома прекрасно знал — ему не сложно будет повторить это.
— Подумаешь — дочь. Их у тебя десяток в каждом городе. А я был у тебя один. Мог бы и простить мне своего ребенка. Вот ты вспомнишь сейчас, как ее звали?
— Она была моя! — Сережа вдавил пальцы в кожу.
— Я тоже у тебя был и, заметь… — начал было Фома, но замолчал, понимая, насколько все это бессмысленно. Он выгнулся, выворачиваясь из хватки, и поцеловал Сережу в губы.
Просто из вредности и возрожденного желания уничтожить его, тварь такую, перворангового Светлого охотника, посмевшего покуситься на того, кто ему доверял… Просто подумал — а почему нет? Просто стало все равно. Просто не мог снова начинать бессмысленную войну, да и не хотел — все быльем поросло еще во время первой мировой войны, но агрессия, ненависть и привязанность снова всколыхнулись в его душе. Да и секса — хорошего, умелого секса — хотелось. В Мурманске у них община маленькая, все тут же станет всем известно, а начинать что с командировочными — себя не уважать. Так и жил, то изредка проводя ночку-другую с людьми, то перебираясь выездными «гастролями».
А тут целый Сережа, страстный и насквозь знакомый. Опытный. И это не те жалкие пять-десять партнеров опыта, что в среднем встречается у женщин слегка под сорок, но хор-р-роший такой опыт в несколько сотен лет.
— Тебе так понравился инкуб, что ты решил сбросить пар? — отстранился от него Сережа, едва поцелуй закончился. Фома заржал и рывком перекинул его на пол, сам стремительно слетая следом. Он снова начал с поцелуя, стащил, разорвав треснувшую по горлу футболку с этого большого, сильного тела, чья литая мощь просто завораживала. Всегда, всегда завораживала. И под Осовцем, во время газовой атаки, и в горниле войн на Континенте, и в кровавых разборках на севере Шотландии…
— О-хо-хо, Сереженька, знал бы ты, как я соскучился по твоей тушке в моей постели. Подумать только, когда-то я тебя выгонял…
— Ты же только что говорил, что мы все закончили.
— Зачем отказываться от того, что само идет в руки? — пожал плечами Фома и со всей дури укусил Сережу за грудь чуть ниже соска. Тот зашипел, Фома слизнул кровь. — Ты же не будешь против, мой хорошенький?
— Еще мне отдали Лику. Помнишь Лику? В двенадцатом мы с ней на балу столкнулись. Она еще все хотела трахнуть принца. Теперь она тоже будет мне подчиняться.
Фома что-то промычал. То ли хотел повозмущаться, что его отдали в подчинение простому охотнику, то ли тем, что Сережа принялся разминать его мышцы легкими, аккуратными движениями.
— Се-ре-жа, — все же нашел в себе силы Фома. — Ты помнишь, чем это закончилось в прошлый раз? А я поднакопил сил да подрос.
— Куда уж дальше? Ты и так первый.
— Эта ваша дебильная ранговая система. Иной силен ровно настолько, насколько он нуждается в силе. — Поняв, что полежать ему не дадут, он перевернулся на спину, ничуть не стесняясь заинтересованно приподнявшегося члена и некрасивых, неровно сросшихся шрамов во весь живот. — Насколько он готов взять и держать силу. Расти ты хоть до Абсолюта, найди приложение своих сил и не выгори. Вот только обычно Иные не находят точки приложения. Да сколько раз мы… — Он запнулся, потому что Сережа с каким-то священным ужасом прикоснулся к шрамам на его животе.
— Это я? Это мои? Это Эгида горна?
Фома, бросив на него взгляд из-под ресниц, мрачно кивнул. Он отлично помнил те огненные лезвия, которые не сдерживал ни один щит — ни материальный, ни сумрачный — на пути к цели. О, летели они медленно, но неотвратимо; при желании от них можно было бегать так долго, насколько хватит сил. Он помнил, как, устав бежать — по слоям Сумрака, порталами, верхом, да даже просто ногами, хоть-как-то-убежать-спрятаться, он даже смог подняться на шестой слой Сумрака, один, на грани, на мгновенном истощении, но лезвия нашли его и там, — остановился, развернулся к ним лицом и молча ожидал приближающуюся смерть. Позже он узнал фразу, как никогда подходящую под этот случай: «не бегай от снайпера, умрешь уставшим». Он помнил, как неотвратимо входили в его тело эти лезвия, похожие на прекрасные огненные цветы. Он помнил дикую, всепроникающую боль от Эгиды и как сам сделал ее сильнее, пытаясь обратить в прах, заморозить, состарить и сжечь еще тогда, когда была жива надежда сбить с пути. Внутри его тела все эти заклинания и сработали — все вместе, перемалывая в фарш все, что попадалось под раскрывшиеся расцветшим бутоном лезвия.
Фому спас возраст и ментал. В своем теле полновластный хозяин был он — и никто другой. Он частично выпил эти заклинания, замедлил их воздействие. И еще лет пятнадцать был тяжелее, чем любой калека в лечебнице при Инквизиции. Пятнадцать лет выматывающей борьбы за жизнь и выздоровление.
— Такое не прощают.
— Ты убил мою дочь. — Сережа навалился, мгновенно забыв о шрамах, сжал пальцы щепотью над спокойно бьющимся сердцем. Когда-то таким ударом Сережа смог вырвать сердце человеку. Фома прекрасно знал — ему не сложно будет повторить это.
— Подумаешь — дочь. Их у тебя десяток в каждом городе. А я был у тебя один. Мог бы и простить мне своего ребенка. Вот ты вспомнишь сейчас, как ее звали?
— Она была моя! — Сережа вдавил пальцы в кожу.
— Я тоже у тебя был и, заметь… — начал было Фома, но замолчал, понимая, насколько все это бессмысленно. Он выгнулся, выворачиваясь из хватки, и поцеловал Сережу в губы.
Просто из вредности и возрожденного желания уничтожить его, тварь такую, перворангового Светлого охотника, посмевшего покуситься на того, кто ему доверял… Просто подумал — а почему нет? Просто стало все равно. Просто не мог снова начинать бессмысленную войну, да и не хотел — все быльем поросло еще во время первой мировой войны, но агрессия, ненависть и привязанность снова всколыхнулись в его душе. Да и секса — хорошего, умелого секса — хотелось. В Мурманске у них община маленькая, все тут же станет всем известно, а начинать что с командировочными — себя не уважать. Так и жил, то изредка проводя ночку-другую с людьми, то перебираясь выездными «гастролями».
А тут целый Сережа, страстный и насквозь знакомый. Опытный. И это не те жалкие пять-десять партнеров опыта, что в среднем встречается у женщин слегка под сорок, но хор-р-роший такой опыт в несколько сотен лет.
— Тебе так понравился инкуб, что ты решил сбросить пар? — отстранился от него Сережа, едва поцелуй закончился. Фома заржал и рывком перекинул его на пол, сам стремительно слетая следом. Он снова начал с поцелуя, стащил, разорвав треснувшую по горлу футболку с этого большого, сильного тела, чья литая мощь просто завораживала. Всегда, всегда завораживала. И под Осовцем, во время газовой атаки, и в горниле войн на Континенте, и в кровавых разборках на севере Шотландии…
— О-хо-хо, Сереженька, знал бы ты, как я соскучился по твоей тушке в моей постели. Подумать только, когда-то я тебя выгонял…
— Ты же только что говорил, что мы все закончили.
— Зачем отказываться от того, что само идет в руки? — пожал плечами Фома и со всей дури укусил Сережу за грудь чуть ниже соска. Тот зашипел, Фома слизнул кровь. — Ты же не будешь против, мой хорошенький?
Страница 9 из 29
