Фандом: Дозоры Лукьяненко. Будни инквизиторов как они есть. «Бесшабашные они ребята, эта парочка. Но талантливые», — выдержка из доклада, копия которого находится в досье Томаса Зимы. «Зиму надо уважать, сукины дети!» — клич генерала Зимы во время войны с Францией.«Русофил, первостатейная сволочь и ходок», — из отзыва о фигуранте дела «О мятежных стихиариях» — Томасе Зиме.
104 мин, 30 сек 10895
Это была комната — три на два, стол, стул… папка на столе, сбоку — стопка листов формата а-четыре, стило, напитанное силой. И все. Грязно-бежевые стены, пол, потолок, ни одной тени — даже от стола, везде ровный свет. Серые же, на пару тонов темнее, стол и стул.
Фома прошелся, ведя рукой по шероховатой поверхности стены. Замкнул круг почета вокруг стола. Выдвинул стул.
Папка фонила магией. Едва заметно, но мощной и страшной, разрушающей и злой. Будь возможность отказаться, Фома бы и трогать не стал. Но подцепил стилом обложку, откинул. На листе были непонятные знаки, образующие какой-то очень сложный пентакль. Всмотревшись, Фома сморщил нос — папку надо было держать в руках, чтобы видеть текст.
Вздохнув, он уселся на пол, проигнорировав стул, и взялся за материал.
Текст был на латыни — грамотной классической латыни, то есть относительно недавно все дело было переведено и записано заново. Глядя на кривоватый, крупный и отчетливо некрасивый почерк, Фома отчего-то подумал, что переводил и записывал Эйнштейн-Здешек.
Безымянный Иной — значилось первой строчкой.
Предположительно из первых людей. Опровергает христианский миф о создании людей. Можно говорить об Атлантиде либо о Пангее.
Это было досье. На очень-очень старого Иного. Очень старого и очень сильного. Настолько сильного, что кое-где мелькала мысль об Абсолюте, который блокировал часть своих сил. В досье описывались случаи из его жизни, которые только удалось вообще задокументировать, предположительные друзья… врагов, что показательно, не было.
И везде — Хена, Хена, Хена. Оборотень, который поразил Вика в самое сердце.
Фома читал и хмурился: он об этом Ином и не слышал никогда. А если слышал — косвенно, отдаленно, — то его славу приписывал другим. Удивительной изворотливости Иной.
В досье с большой периодичностью попадался портрет. С листа на него смотрел мальчик лет пятнадцати с удивительно нечеловеческими, гармоничными чертами лица, красными, как кровь, длинными волосами, забранными в строгий пучок. Аскетичное и строгое лицо, живой, теплый взгляд и затаившаяся в уголках губ улыбка — ну чисто христианский святой!
Фома листал и листал досье, в котором всегда оставалось три листа — первый с краткой информацией о безымянном, — и до последнего добраться все никак не мог.
Прошли, наверное, часы — так много и о многом было написано. Фома давным-давно устал, уже несколько раз ходил по этому серо-бежевому гробу, даже отжимался, почувствовав, как застыли мышцы от холода пола, но дочитать все никак не мог. Ему бы делать записи, но открываться он не любил, и в Берн он приехал закрытым, словно сейф с миллионом в золотом эквиваленте. И теперь, в самом сердце центрального офиса, снимать свою броню казалось слишком опасным.
Потом начали попадаться другие портреты — с них смотрел то зрелый мужчина, то желчный и злой старик. Некоторые портреты были перечеркнуты и твердой рукой приписано: «сомнительно».
Чем дальше от начала досье отдалялся Фома, тем больше чувствовалось, что многие записи делал человек с трезвым, ироничным взглядом на жизнь. Информация то была до невероятности структурирована, то пространна. То пестрела пометками «сомнительно», «не он», «вероятность небольшая», то вообще встречались записи на хинди, греческом, шумерском… Фома уже в голос матерился, разбирая сотню невнятных почерков.
Папка все не кончалась.
Кто другой бы уже захлопнул ее или листал, едва всматриваясь в рукописные строчки, но не Фома — он уделял внимание каждому знаку, едва заметному дрожанию пишущей руки, чуть ли не обнюхивал пергаментные листы, записки на папирусе. Часть клинописи он вообще не понял, но рассмотрел со всем тщанием — а вдруг всплывет что в памяти?
Но картинка все никак не складывалась. То в досье описывался жесткий и умный руководитель, то — разгильдяй и невнимательный неряха. Безымянный Иной то спасал людей, то на ровном месте зажигал костерок из нескольких сотен человек. Фома все никак не мог понять — пророк ли он? Интуит? Или просто жизненный опыт превалировал, довлел над его решениями? То ли он уставал жить? То ли обновлял чувства, гуляя в одном рубище и сандалиях по странам и материкам.
Или вот, например, вопрос: «А куда делся этот Иной на два века?». Его не существовало где-то с года так пятьдесят первого семнадцатого века по тридцать второй девятнадцатого. Либо это было тайной тайн, либо маги, как ведьмы, умеют впадать в спячку — потому что от недреманного ока Инквизиции вряд ли можно скрыться так надолго, особенно если к тебе имеется определенный интерес.
В любом случае охота за этим Иным шла уже очень долго — столько информации… На месте безымянного Фома бы поберегся. Опасно было так кого-то интересовать.
А вот еще вопрос: «Куда же он делся сейчас?». Последние тридцать лет о нем не было ни слуху ни духу. А Хена, тот самый Хена, который восторженно следовал за ним веками, вдруг осел в Брене, перестал интересоваться выездными командировками и если выходил из дома, кроме как на работу, то только ради того, чтобы купить молока.
Фома прошелся, ведя рукой по шероховатой поверхности стены. Замкнул круг почета вокруг стола. Выдвинул стул.
Папка фонила магией. Едва заметно, но мощной и страшной, разрушающей и злой. Будь возможность отказаться, Фома бы и трогать не стал. Но подцепил стилом обложку, откинул. На листе были непонятные знаки, образующие какой-то очень сложный пентакль. Всмотревшись, Фома сморщил нос — папку надо было держать в руках, чтобы видеть текст.
Вздохнув, он уселся на пол, проигнорировав стул, и взялся за материал.
Текст был на латыни — грамотной классической латыни, то есть относительно недавно все дело было переведено и записано заново. Глядя на кривоватый, крупный и отчетливо некрасивый почерк, Фома отчего-то подумал, что переводил и записывал Эйнштейн-Здешек.
Безымянный Иной — значилось первой строчкой.
Предположительно из первых людей. Опровергает христианский миф о создании людей. Можно говорить об Атлантиде либо о Пангее.
Это было досье. На очень-очень старого Иного. Очень старого и очень сильного. Настолько сильного, что кое-где мелькала мысль об Абсолюте, который блокировал часть своих сил. В досье описывались случаи из его жизни, которые только удалось вообще задокументировать, предположительные друзья… врагов, что показательно, не было.
И везде — Хена, Хена, Хена. Оборотень, который поразил Вика в самое сердце.
Фома читал и хмурился: он об этом Ином и не слышал никогда. А если слышал — косвенно, отдаленно, — то его славу приписывал другим. Удивительной изворотливости Иной.
В досье с большой периодичностью попадался портрет. С листа на него смотрел мальчик лет пятнадцати с удивительно нечеловеческими, гармоничными чертами лица, красными, как кровь, длинными волосами, забранными в строгий пучок. Аскетичное и строгое лицо, живой, теплый взгляд и затаившаяся в уголках губ улыбка — ну чисто христианский святой!
Фома листал и листал досье, в котором всегда оставалось три листа — первый с краткой информацией о безымянном, — и до последнего добраться все никак не мог.
Прошли, наверное, часы — так много и о многом было написано. Фома давным-давно устал, уже несколько раз ходил по этому серо-бежевому гробу, даже отжимался, почувствовав, как застыли мышцы от холода пола, но дочитать все никак не мог. Ему бы делать записи, но открываться он не любил, и в Берн он приехал закрытым, словно сейф с миллионом в золотом эквиваленте. И теперь, в самом сердце центрального офиса, снимать свою броню казалось слишком опасным.
Потом начали попадаться другие портреты — с них смотрел то зрелый мужчина, то желчный и злой старик. Некоторые портреты были перечеркнуты и твердой рукой приписано: «сомнительно».
Чем дальше от начала досье отдалялся Фома, тем больше чувствовалось, что многие записи делал человек с трезвым, ироничным взглядом на жизнь. Информация то была до невероятности структурирована, то пространна. То пестрела пометками «сомнительно», «не он», «вероятность небольшая», то вообще встречались записи на хинди, греческом, шумерском… Фома уже в голос матерился, разбирая сотню невнятных почерков.
Папка все не кончалась.
Кто другой бы уже захлопнул ее или листал, едва всматриваясь в рукописные строчки, но не Фома — он уделял внимание каждому знаку, едва заметному дрожанию пишущей руки, чуть ли не обнюхивал пергаментные листы, записки на папирусе. Часть клинописи он вообще не понял, но рассмотрел со всем тщанием — а вдруг всплывет что в памяти?
Но картинка все никак не складывалась. То в досье описывался жесткий и умный руководитель, то — разгильдяй и невнимательный неряха. Безымянный Иной то спасал людей, то на ровном месте зажигал костерок из нескольких сотен человек. Фома все никак не мог понять — пророк ли он? Интуит? Или просто жизненный опыт превалировал, довлел над его решениями? То ли он уставал жить? То ли обновлял чувства, гуляя в одном рубище и сандалиях по странам и материкам.
Или вот, например, вопрос: «А куда делся этот Иной на два века?». Его не существовало где-то с года так пятьдесят первого семнадцатого века по тридцать второй девятнадцатого. Либо это было тайной тайн, либо маги, как ведьмы, умеют впадать в спячку — потому что от недреманного ока Инквизиции вряд ли можно скрыться так надолго, особенно если к тебе имеется определенный интерес.
В любом случае охота за этим Иным шла уже очень долго — столько информации… На месте безымянного Фома бы поберегся. Опасно было так кого-то интересовать.
А вот еще вопрос: «Куда же он делся сейчас?». Последние тридцать лет о нем не было ни слуху ни духу. А Хена, тот самый Хена, который восторженно следовал за ним веками, вдруг осел в Брене, перестал интересоваться выездными командировками и если выходил из дома, кроме как на работу, то только ради того, чтобы купить молока.
Страница 6 из 29
