Фандом: Ориджиналы. Наш герой попадает в соседнее королевство и знакомится с королем, который не имеет почти никакой власти и по рукам и ногам связан паутиной противоречащих друг другу законов.
112 мин, 25 сек 1314
— А то бы без тебя не догадался, — вяло огрызнулся король и вдруг вспомнил: — Завтра возьми у Изольды её чётки, из зелёных камешков. Я-то знаю, что когда она пойдёт на встречу со мной, их наверняка не возьмёт…
— Да, государь.
— Прекрати, — поморщился король. — Не на приёме. Теперь марш спать.
Сворачиваясь в кресле, Толя не думал ни о чём. Боялся думать.
Утром в конюшне Толя шептал Гарольду на ухо:
— Послушай… Мой король любит даму, но ей угрожает опасность. Её нужно увезти отсюда очень далеко. Вся надежда только на тебя. Ты один знаешь все дороги. Но не вези её в земли Таркмунда или к язычникам, потому что там она пропадёт…
Конь слушал внимательно, не фыркал, не хватал Толю за руки, ища горбушку хлеба, и тот понял, что он согласен выполнить просьбу.
— Спасибо, Гарольд… Через неделю. А сейчас едем навестить её, только чур, всё в большом секрете, мы как будто везём письмо её начальнице… — Конверт с приглашением аббатисе лежал за пазухой.
Возвращаясь через два часа и въезжая в ворота, Толя сразу заметил Хауруна: одетый в меховую куртку и ушанку, король прогуливался по главной аллее в сопровождении секретаря, казначея и министра внешней политики, которые держались поодаль. Менестрель остановил коня на почтительном расстоянии, спрыгнул, поклонился:
— Ваше величество, госпожа аббатиса шлёт вам ответ.
Подал конверт с печатью монастыря святой Луизы. Король зубами стащил варежку, сломал печать.
— Обещается быть, — сказал он и, умоляюще взглянув на Толю, выдохнул: — Ну?
Тот молча снял с запястья чётки и подал ему так, чтобы со стороны не было видно. Пальцы Хауруна судорожно пробежались по зелёным камешкам.
— Спасибо, менестрель.
— Не за что.
Совладав с собой, король обернулся к Гарольду:
— Это и есть твой конь, который спас тебя?
— Да, ваше величество.
Хаурун потянулся погладить Гарольда, и тот наклонил голову. Король удивлённо взглянул на Толю:
— Это он кланяется?
— Не знаю, — ответил менестрель, сам поражаясь.
Хаурун шепнул что-то на ухо Гарольду, как будто проверяя, и тот, соглашаясь, кивнул головой, подогнул передние ноги. Серые глаза короля наполнились удивлением ещё большим, чем прежде.
— Он понимает человеческую речь!
— И летит так, будто у него не четыре ноги, а восемь, — улыбнулся Толя.
— Ладно, — вздохнул Хаурун. — Позвал бы с собой погулять, да эти… — он кивнул на свою свиту. — Ты сейчас куда?
— На репетицию.
— Заходи после.
— Как пожелаете, ваше величество.
— Тьфу на тебя, верноподданный!
… Прошла неделя. Толя и Хаурун больше ничего не предпринимали, с какой-то покорностью ожидая назначенного часа. Толя видел, что Хаурун старается не думать о предстоящем, — ни о судьбе Изольды, ни о своей собственной. Сам он тоже пытался не нервничать. Прося помощи у высших сил, пошёл однажды в собор, но больше слушал музыку, чем вникал в слова, к тому же в соборе было слишком холодно, слишком сурово и осуждающе смотрели святые со стен, так что Толя сбежал, не дождавшись причастия.
С высочайшего позволения, точнее, по высочайшей просьбе, ночевал он теперь постоянно в комнате короля, как кот сворачивался под пледом в кресле. Понимал: Хауруну спокойнее, когда рядом сопит кто-то чуткий с боевым ножом за поясом. Так он стал ещё и телохранителем.
… Толя помнил ту ночь, когда бледный Хаурун застёгивал плащ, собираясь идти прощаться с Изольдой, как менестрель сидел, ожидая его, глядя на огонёк свечи, со скованной усталостью душой. Как вернулся король, с омертвевшим взглядом, побелевшими губами, сел, закрыл лицо руками, а слёзы упрямо текли между пальцев…
В Театральном зале при свете тысяч свечей, в шелесте платьев и гуле голосов стоял менестрель, не видя лиц и сжимая флейту в опущенной руке. Он знал, что в первом ряду сидит Хаурун, слева от него — нарядная Лия, справа — Люциус со своей неизменной ледяной полуусмешкой. Чувствовал направленные на него взгляды. И зачем Амикатис сделал его солистом? Только в первом отделении, но всё же — если бы выучил больше партий, если бы были готовы новые варианты исполнения, то Изольда бы погибла. О, что будет, если он ошибётся одной нотой! Что будет, если он ошибётся одним шагом!
После торжественной речи, произносить которую выпало королевскому секретарю, что он с честью для себя и выполнил, грянула увертюра, и, играя, Толя вдруг понял, что это именно он ведёт мелодию за собой. Впрочем, это было не так уж и важно. Главное — незамеченным выскользнуть из дворца. На короля он не смотрел, чувствуя только, как замерли все в зале. Увертюра закончилась и несколько секунд стояла полнейшая тишина, а потом раздались оглушительные аплодисменты. Толя перевёл дух: впереди ещё три произведения.
— Да, государь.
— Прекрати, — поморщился король. — Не на приёме. Теперь марш спать.
Сворачиваясь в кресле, Толя не думал ни о чём. Боялся думать.
Утром в конюшне Толя шептал Гарольду на ухо:
— Послушай… Мой король любит даму, но ей угрожает опасность. Её нужно увезти отсюда очень далеко. Вся надежда только на тебя. Ты один знаешь все дороги. Но не вези её в земли Таркмунда или к язычникам, потому что там она пропадёт…
Конь слушал внимательно, не фыркал, не хватал Толю за руки, ища горбушку хлеба, и тот понял, что он согласен выполнить просьбу.
— Спасибо, Гарольд… Через неделю. А сейчас едем навестить её, только чур, всё в большом секрете, мы как будто везём письмо её начальнице… — Конверт с приглашением аббатисе лежал за пазухой.
Возвращаясь через два часа и въезжая в ворота, Толя сразу заметил Хауруна: одетый в меховую куртку и ушанку, король прогуливался по главной аллее в сопровождении секретаря, казначея и министра внешней политики, которые держались поодаль. Менестрель остановил коня на почтительном расстоянии, спрыгнул, поклонился:
— Ваше величество, госпожа аббатиса шлёт вам ответ.
Подал конверт с печатью монастыря святой Луизы. Король зубами стащил варежку, сломал печать.
— Обещается быть, — сказал он и, умоляюще взглянув на Толю, выдохнул: — Ну?
Тот молча снял с запястья чётки и подал ему так, чтобы со стороны не было видно. Пальцы Хауруна судорожно пробежались по зелёным камешкам.
— Спасибо, менестрель.
— Не за что.
Совладав с собой, король обернулся к Гарольду:
— Это и есть твой конь, который спас тебя?
— Да, ваше величество.
Хаурун потянулся погладить Гарольда, и тот наклонил голову. Король удивлённо взглянул на Толю:
— Это он кланяется?
— Не знаю, — ответил менестрель, сам поражаясь.
Хаурун шепнул что-то на ухо Гарольду, как будто проверяя, и тот, соглашаясь, кивнул головой, подогнул передние ноги. Серые глаза короля наполнились удивлением ещё большим, чем прежде.
— Он понимает человеческую речь!
— И летит так, будто у него не четыре ноги, а восемь, — улыбнулся Толя.
— Ладно, — вздохнул Хаурун. — Позвал бы с собой погулять, да эти… — он кивнул на свою свиту. — Ты сейчас куда?
— На репетицию.
— Заходи после.
— Как пожелаете, ваше величество.
— Тьфу на тебя, верноподданный!
… Прошла неделя. Толя и Хаурун больше ничего не предпринимали, с какой-то покорностью ожидая назначенного часа. Толя видел, что Хаурун старается не думать о предстоящем, — ни о судьбе Изольды, ни о своей собственной. Сам он тоже пытался не нервничать. Прося помощи у высших сил, пошёл однажды в собор, но больше слушал музыку, чем вникал в слова, к тому же в соборе было слишком холодно, слишком сурово и осуждающе смотрели святые со стен, так что Толя сбежал, не дождавшись причастия.
С высочайшего позволения, точнее, по высочайшей просьбе, ночевал он теперь постоянно в комнате короля, как кот сворачивался под пледом в кресле. Понимал: Хауруну спокойнее, когда рядом сопит кто-то чуткий с боевым ножом за поясом. Так он стал ещё и телохранителем.
… Толя помнил ту ночь, когда бледный Хаурун застёгивал плащ, собираясь идти прощаться с Изольдой, как менестрель сидел, ожидая его, глядя на огонёк свечи, со скованной усталостью душой. Как вернулся король, с омертвевшим взглядом, побелевшими губами, сел, закрыл лицо руками, а слёзы упрямо текли между пальцев…
В Театральном зале при свете тысяч свечей, в шелесте платьев и гуле голосов стоял менестрель, не видя лиц и сжимая флейту в опущенной руке. Он знал, что в первом ряду сидит Хаурун, слева от него — нарядная Лия, справа — Люциус со своей неизменной ледяной полуусмешкой. Чувствовал направленные на него взгляды. И зачем Амикатис сделал его солистом? Только в первом отделении, но всё же — если бы выучил больше партий, если бы были готовы новые варианты исполнения, то Изольда бы погибла. О, что будет, если он ошибётся одной нотой! Что будет, если он ошибётся одним шагом!
После торжественной речи, произносить которую выпало королевскому секретарю, что он с честью для себя и выполнил, грянула увертюра, и, играя, Толя вдруг понял, что это именно он ведёт мелодию за собой. Впрочем, это было не так уж и важно. Главное — незамеченным выскользнуть из дворца. На короля он не смотрел, чувствуя только, как замерли все в зале. Увертюра закончилась и несколько секунд стояла полнейшая тишина, а потом раздались оглушительные аплодисменты. Толя перевёл дух: впереди ещё три произведения.
Страница 29 из 31
