Фандом: Ориджиналы. Наш герой попадает в соседнее королевство и знакомится с королем, который не имеет почти никакой власти и по рукам и ногам связан паутиной противоречащих друг другу законов.
112 мин, 25 сек 1315
… Быстро и осторожно падали мелкие нотки, отдавались у менестреля в голове, когда он проходил по опустевшим коридорам и ритм его шагов совпадал с ритмом музыки и биения сердца, создавая новое произведение, остро отпечатывающееся в каждом нерве. «Великолепно!» — чувствовалось на плече похлопывание Амикатиса.«Всё в твоих руках», — обжигал взгляд короля. Толя зажмурился, стиснул руками виски, ритм сбился, кровь гулко запульсировала в ушах. У двери спальни он выровнял дыхание.
Налегке он спустился вниз, в сад, оглянулся на освещённые окна дворца. Заранее осёдланный Гарольд ждал на конюшне, и стражник у ворот, завидев всадника, бросился открывать. «Всё повторяется… Всё возвращается…», — подумал Толя, приникнув к шее коня. И от мысли этой ему стало совсем муторно.
Зная дорогу, Гарольд быстро добрался до монастыря окраинами города, а глухая зимняя полночь скрадывала поступь коня и очертания всадника.
Ничто не шевельнулось у ворот монастыря. Спрыгнув с коня, Толя приложил ухо к воротам с внешней стороны и ничего не услышал. Наставал назначенный час; менестрель, замерзая, попрыгал на снегу. Переодеваться в привычные шкуры было некогда, он отправился в том, в чём выступал. Ног своих в чулках и башмаках он уже почти не чувствовал. Оставалось проклясть того, кто придумал такую моду в королевстве, что он и сделал, отчего почему-то замёрз ещё пуще. Гарольд стоял тихо, изредка поводя мордой. Из-за облаков выглянула плывущая высоко в небе луна, резко очертила тени на снегу, залила всё скупым серебром, и менестрель инстинктивно отступил в тень под арку, сжал в кулаке амулет: «Пожалуйста, луна, уйди, не мешай…», — морозный пар клубом вырвался изо рта, луну закрыло облако, и Толя перевёл дух. Время отщёлкивало бесшумные секунды у него в мозгу; тревога начинала доходить до гнетущей, обессиливающей тоски.
— Пожалуйста, прошу вас, — молил Толя своих богов. — Помогите Изольде выбраться. Пожалуйста. Я узнаю ваши имена, я отдам вам всё, что вы захотите…
Он мёрз, наверное, уже час, судорожно дышал на окоченевшие пальцы, да и Гарольд начинал беспокоиться. Решившись на последнее средство, Толя снял с пояса моток верёвки, встал Гарольду на спину; размахнувшись, забросил верёвочную петлю на зубец монастырской стены, благо было невысоко. Вскарабкался кое-как, от холода потеряв привычную ловкость, напрягся, подтянулся. Гарольд печально смотрел наверх, а Толя уже зорко вглядывался в темноту двора: не мелькнёт ли где чёрное одеяние на фоне снега? Скорчившись верхом на стене, он сидел подобно тем воронам, что видел в разрушенном замке Таркмунда.
Наконец хрустнул снег под чьей-то ногой, Толя вскинул голову, непроизвольно вцепился в ворот плаща. По двору быстро шла монахиня. Толя потянул за верёвку, чтобы перекинуть её внутрь и в случае чего прийти на помощь. Во рту появился сухой металлический привкус, и менестрель подумал, способен ли он на убийство ради своего господина. Если нет? А если да — что страшнее? Но времени размышлять над этим не было: монахиня скрылась в арке внизу.
— Ага, попалась, греховодница! — гулко грохнул там мужской голос, и у Толи, сидящего верхом на стене, потемнело в глазах. Из арки за монахиней бросились двое; менестрель дёрнул верёвку, с ней в руках прыгнул вниз. Во дворе Изольда отчаянно боролась с двоими, схватившими её, но менестрель больно приземлился в сугроб под стеной и охнул, чуть не подвернув ногу, а когда поднял глаза, было уже поздно. Девушка лежала на снегу, и музыка у Толи в голове превратилась в страшную тишину.
— Ты что наделал, её не велели убивать!
Вновь появилась луна, осветив двоих над телом монахини.
— Ты её так в висок хватил, что… Ой, кровищи-то, прости господи!
— Меня тошнит… — И из двоих один резво бросился прочь.
— Эй, куда? — заорал ему товарищ. — Тьфу, пойду матушке Евфросвинье скажу…
… Толя метнулся вперёд единым броском. Изольда лежала на боку, с приоткрывшимся ртом, а лицо и снег вокруг головы были черны от крови. Менестрель сунул ледяные пальцы ей под воротник — ни одна жилка не дрожала на тонкой шее. И у Толи тоже сердце на секунду замерло. «Выбирайся», — подсказал кто-то. Луна скрылась вновь. Издалека послышались голоса, и Толя не помнил, как забрался на стену снова. Он сидел там, до крови кусая онемевшие пальцы, дрожа и не в силах уйти, надеясь, что другие-то увидят его ошибку, увидят, что Изольда на самом деле…
Такого ужаса он, пожалуй, никогда ещё не испытывал, даже когда смерть подбиралась к нему совсем близко. Никогда ещё не видел, как убивают человека, никогда не думал, как легко отнять жизнь.
Второй вернулся не один, с женщиной.
— Преступница, продажная, — донеслось до Толи. — Где садовник?
— Да ему плохо стало…
— Он правильно поступил, что избавил наш монастырь от дьявола. Во имя господа бога. А на исповедь пусть придёт в воскресенье. Посмотри-ка, она точно мертва? Может, святой водой окропить?
— Мертвее мёртвого, матушка Евфросвинья. Что мы госпоже аббатисе-то скажем?
— Ох, не знаю, Жак, как бог… Пойди-ка за ворота посмотри, не ждёт ли её там кто!
Налегке он спустился вниз, в сад, оглянулся на освещённые окна дворца. Заранее осёдланный Гарольд ждал на конюшне, и стражник у ворот, завидев всадника, бросился открывать. «Всё повторяется… Всё возвращается…», — подумал Толя, приникнув к шее коня. И от мысли этой ему стало совсем муторно.
Зная дорогу, Гарольд быстро добрался до монастыря окраинами города, а глухая зимняя полночь скрадывала поступь коня и очертания всадника.
Ничто не шевельнулось у ворот монастыря. Спрыгнув с коня, Толя приложил ухо к воротам с внешней стороны и ничего не услышал. Наставал назначенный час; менестрель, замерзая, попрыгал на снегу. Переодеваться в привычные шкуры было некогда, он отправился в том, в чём выступал. Ног своих в чулках и башмаках он уже почти не чувствовал. Оставалось проклясть того, кто придумал такую моду в королевстве, что он и сделал, отчего почему-то замёрз ещё пуще. Гарольд стоял тихо, изредка поводя мордой. Из-за облаков выглянула плывущая высоко в небе луна, резко очертила тени на снегу, залила всё скупым серебром, и менестрель инстинктивно отступил в тень под арку, сжал в кулаке амулет: «Пожалуйста, луна, уйди, не мешай…», — морозный пар клубом вырвался изо рта, луну закрыло облако, и Толя перевёл дух. Время отщёлкивало бесшумные секунды у него в мозгу; тревога начинала доходить до гнетущей, обессиливающей тоски.
— Пожалуйста, прошу вас, — молил Толя своих богов. — Помогите Изольде выбраться. Пожалуйста. Я узнаю ваши имена, я отдам вам всё, что вы захотите…
Он мёрз, наверное, уже час, судорожно дышал на окоченевшие пальцы, да и Гарольд начинал беспокоиться. Решившись на последнее средство, Толя снял с пояса моток верёвки, встал Гарольду на спину; размахнувшись, забросил верёвочную петлю на зубец монастырской стены, благо было невысоко. Вскарабкался кое-как, от холода потеряв привычную ловкость, напрягся, подтянулся. Гарольд печально смотрел наверх, а Толя уже зорко вглядывался в темноту двора: не мелькнёт ли где чёрное одеяние на фоне снега? Скорчившись верхом на стене, он сидел подобно тем воронам, что видел в разрушенном замке Таркмунда.
Наконец хрустнул снег под чьей-то ногой, Толя вскинул голову, непроизвольно вцепился в ворот плаща. По двору быстро шла монахиня. Толя потянул за верёвку, чтобы перекинуть её внутрь и в случае чего прийти на помощь. Во рту появился сухой металлический привкус, и менестрель подумал, способен ли он на убийство ради своего господина. Если нет? А если да — что страшнее? Но времени размышлять над этим не было: монахиня скрылась в арке внизу.
— Ага, попалась, греховодница! — гулко грохнул там мужской голос, и у Толи, сидящего верхом на стене, потемнело в глазах. Из арки за монахиней бросились двое; менестрель дёрнул верёвку, с ней в руках прыгнул вниз. Во дворе Изольда отчаянно боролась с двоими, схватившими её, но менестрель больно приземлился в сугроб под стеной и охнул, чуть не подвернув ногу, а когда поднял глаза, было уже поздно. Девушка лежала на снегу, и музыка у Толи в голове превратилась в страшную тишину.
— Ты что наделал, её не велели убивать!
Вновь появилась луна, осветив двоих над телом монахини.
— Ты её так в висок хватил, что… Ой, кровищи-то, прости господи!
— Меня тошнит… — И из двоих один резво бросился прочь.
— Эй, куда? — заорал ему товарищ. — Тьфу, пойду матушке Евфросвинье скажу…
… Толя метнулся вперёд единым броском. Изольда лежала на боку, с приоткрывшимся ртом, а лицо и снег вокруг головы были черны от крови. Менестрель сунул ледяные пальцы ей под воротник — ни одна жилка не дрожала на тонкой шее. И у Толи тоже сердце на секунду замерло. «Выбирайся», — подсказал кто-то. Луна скрылась вновь. Издалека послышались голоса, и Толя не помнил, как забрался на стену снова. Он сидел там, до крови кусая онемевшие пальцы, дрожа и не в силах уйти, надеясь, что другие-то увидят его ошибку, увидят, что Изольда на самом деле…
Такого ужаса он, пожалуй, никогда ещё не испытывал, даже когда смерть подбиралась к нему совсем близко. Никогда ещё не видел, как убивают человека, никогда не думал, как легко отнять жизнь.
Второй вернулся не один, с женщиной.
— Преступница, продажная, — донеслось до Толи. — Где садовник?
— Да ему плохо стало…
— Он правильно поступил, что избавил наш монастырь от дьявола. Во имя господа бога. А на исповедь пусть придёт в воскресенье. Посмотри-ка, она точно мертва? Может, святой водой окропить?
— Мертвее мёртвого, матушка Евфросвинья. Что мы госпоже аббатисе-то скажем?
— Ох, не знаю, Жак, как бог… Пойди-ка за ворота посмотри, не ждёт ли её там кто!
Страница 30 из 31
