Обещание

Вот и вся моя работа. Стеречь ребят над пропастью во ржи.

Знаю, это глупости, но это единственное, чего мне хочется

по-настоящему.

Джером Сэлинджер

Неисправимый матершинник и хулиган по складу души, бесстрашный боец и неистовый драчун, герой для особых поручений Стальная Бита обожает сестрёнку.

Свет в окошке, котёнок, чертёнок, искорка, яблочко любимое. Какие только слова не находятся, пусть и совершенно путающиеся в привычном к похабщине и площадной ругани языке, когда на парня неожиданная, неудержимой волной подхлестнувшая после столкновения с близкой гибелью нежность накатывает!

Хватает сестрёнку под мышки, легко подбрасывает вверх, кружит — лёгонькая, как птичка, у здорового, закалённого в уличных драках молодого хулигана сил на это ой как хватает:

— Сестричка, свет мой! Ты ж мой котёнок!

Зенко немного стесняется, когда брат — такой уже вроде бы взрослый, широкоплечий, давно совершеннолетний, не первый месяц работающий на не самой безопасной, пусть и хорошо оплачиваемой должности, — не спускает её с рук. Умора! Ноги тонкие, как спички, белые чулки, развязавшись, сползли на щиколотки, на коленках под подолом платья — поджившие царапины, короткие волосы, которые так удобно закладывать за уши, растрёпанно торчат:

— Спусти меня, братик, я большая!

Смех берёт. Вот разве она большая, дурочка?

Для Биты она, конечно, и так маленькая. Он уже вытянулся и развернулся в плечах, когда неуклюже таскал её, годовалую, в измятом тёплом одеяле и кормил из согретой бутылки.

И плевать с отхарком, что она иногда капризничает, что упрямится, что у неё вечно рвутся майки. И всё равно, что дерётся и царапается побольнее, чем иной раз кусаются за сапог уличные крысокошки. И похер, что она темноты боится и визжит хуже комара.

Всё равно у него самая-самая-самая лучшая сестра.

И другой не надо.

Зенко, конечно, не самая тихая и послушная девчушка — впрочем, при наличии такого явно выбивающегося из всех приличных рамок старшего брата это было бы очень странно.

Зенко упряма, Зенко драчлива, Зенко вспыльчива и своенравна, Зенко морщится, когда брат дышит на неё перегаром, Зенко разбивает лакированные туфли, укоризненно перехватывает Биту за пояс у штаба с самодельным печеньем в подоле, хохочет над дурацкими детскими передачами, утыкается носом и обиженно сопит ему в локоть, когда на экране телевизора маленький бродяга Чарри в сотый раз оказывается на улице без гроша в кармане, тискает толстую пятнистую кошку Таму и тайком делится с ней нелюбимыми вечерними сосисками, Зенко лупит мальчишек портфелем, ноет, получая замечания от учителей, звонит прямо в те минуты, когда он не может поднять трубку, как бы ему этого ни хотелось, Зенко обижается и хмурит брови, когда график опасной работы Биты пересекается с её выходными днями и экзаменами в музыкальной школе, и упрямо тянется на носках рядом с дылдой-братом, которому достаёт всего-то чуть повыше локтя.

Мать, умершая несколько лет назад после той самой катастрофы в городе, когда-то просила упрямого, вечно лезущего на рожон угрюмого первенца: присмотри за маленькой Зенко. Побереги.

Вот только Зенко сама должна суметь защититься, и хлебнувший по горло горькой жизни Бита знает это лучше всех. Потому что он, пускай и принадлежит к высшему классу ассоциации — что бы там ни думали в чёртовой верхушке, с постным видом отправляя его на очередное задание, чреватое хрустящими костями, подозрительной болью в груди и разбитым носом, — совсем не всемогущ, не безгранично силён и когда-нибудь может не успеть прийти к ней, когда это будет необходимо.

Кто знает, как оно всё повернётся? Может быть, когда-нибудь станется так, что он не сможет.

Что кто-то переломит ему хребет или продавит грудь, ломая рёбра и калеча лёгкие и трахею.

А если не переломит, так случится что-нибудь ещё.

Или его вздёрнут на обгорелом дубовом суку за Старым Карантином, за теми пустошами, где когда-то жили люди, — там много кого вздёрнули за это время, много кого… И парню прекрасно известно, за что: кому захочется жить и делить чудом держащуюся ещё крышу рядом с теми, кто сильней, чем монстры? Уж не они ли сами могут стать чудовищами? Ведь не случайно иной раз поперёк лица повешенного с вываленным языком и судорожно вывернутыми руками было выдрано лезвием слово «зверь»…

А ведь, если притихнуть и пораскинуть мозгами, в этой грёбанной фразе есть правда. Ибо в тёмный час человек человеку и впрямь-то — зверь.

Поэтому Бита иной раз не спешит уходить с поля боя, совсем не замечая, что в воздухе пахнет потрохами и кровью. Поэтому сидит, закрыв глаза и съёжившись, крепко обняв обтёртое о штаны оружие, и задумчиво напевает старую песенку о виселице — ту самую, которую услышал от каторжников и за которую мать когда-то, плача, отхлестала его, семилетнего беззубого мальчишку, по щекам.

Потому что молодой парень должен жить, — должен, может и обязан. Даже в этом мире, особенно в этом! Даже когда всё наперекосяк. Даже когда кошмары уже не снятся, потому что их слишком много.

Должен, мать его женщина!