Оборотень

Взмыленный Семёныч склонился над ним, вглядываясь с предельной озабоченностью. Но не потеряв во взгляде ни капельки цепкой деловитости, с которой он пытался исчерпать выпавший ему конфликт. Михаил слабо покрутил головой, прислушиваясь к ощущениям в организме.

— Ничего хорошего…

Человек-гора свирепо ворочался в паре метров от него, не собираясь сдаваться. На нём висело уже семеро сотрудников магазина, изо всех сил не дающих случиться чему-то ужасному. На дублёнке толстого отсутствовало три пуговицы, но сам он казался неутомимым.

Положение спас Семёныч.

— Спокойно! Замри, я сказал! — заорал он на толстого.

— По статье пойдёшь, идиот! Лежи, не рыпайся!

Крики пропали втуне. Семёныч огляделся с отчаянием человека, которому нечего терять, и схватил с находящегося поблизости паллета двухлитровую бутылку «Бон Аквы». Газированная струя влетела прямо в рот толстого. Следующие порции оросили его физиономию и одежду.

Человек-гора поперхнулся и с остервенением закашлялся, перестав сопротивляться. Все участвующие в его укрощении облегчённо вздохнули.

— Рехнулся, что ли? — пробурчал толстый.

— Пустите, не буду больше…

— Ну, а как по другому-то? — охранник невозмутимо пожал плечами.

— Не паллетом же по темечку?

Курмин неуклюже поднимался, взирая на этот несмешной цирк. Через несколько секунд взгляды всех присутствующих собрались на нём.

— Ну, что дальше? — жалобно спросила Ирина Васильевна.

— Звоню в отделение?

Следующий час Курмину запомнился плохо. Появилась дурнота; их вместе с потерпевшим отвели в кабинет заместителя управляющей, оставив под надзором Семёныча. Курмину принесли льда в полиэтиленовом пакете. Левая половина лица наливалась тупой болью и синевой. Хорошо, что вроде бы ничего не сломано.

Полиция, вызванная управляющей (надо это было сразу сделать, Семёныч, сразу!), приехала через час с хвостиком. Меланхоличный, невзрачный опер с уставшим лицом прошёл в кабинет заместителя, сел на предложенный стул и коротко бросил:

— Рассказывайте.

Монолог человека-глыбы о том, каким непосильным трудом куётся капитал на ниве среднего бизнеса, а «всякая падла хочет быть в шоколаде на халяву», и скупой — с чёткими подробностями — рассказ Семёныча опер выслушал, постукивая пальцами по столу и изредка поглядывая на притулившегося на стуле Курмина, красноречиво прижимающего к лицу пакет со льдом.

Опер раскрыл принесённую с собой папку из кожзаменителя, достал несколько фотографий. Аккуратно положил их на стол перед толстым — так, чтобы их не видел Курмин.

— Посмотрите внимательно, не видели ли вы кого-нибудь из этих людей с момента вашего пребывания в магазине? Не спешите. Это важно.

Человек-глыба насупленно пробежал по фоткам взглядом — раз, другой. Опер скучающе смотрел на него, словно заранее знал ответ.

— Этот.

— Толстый ткнул пальцем в крайнюю правую фотографию.

— Он возле банкомата тёрся, когда я лавэ снимал. И потом мимо проходил, когда я виски выбирал… Ещё споткнулся, за меня уцепился. Извинился, вежливенько так, и сбрызнул по шустрому. Точно он!

Предварительно перетасованные фотографии легли перед Курминым. Опер кивнул на изображения.

— Узнаёте кого-нибудь?

Лицо того высокого, с рыскающим взглядом он узнал сразу на среднем изображении. Тот смотрел в объектив с жёсткой усмешечкой человека, привыкшего добиваться своего.

— Он…

— Курмин показал на фото.

Даже слабое движение рукой до сих пор отдавалось в позвоночнике неприятными ощущениями.

— Мимо меня проходил сегодня, мы с ним чуть не столкнулись. Он, я уверен.

Опер удовлетворённо кивнул, собрал карточки, кроме одной, положил их обратно в папку. Оглядел всех собравшихся, невесело покачал головой.

— Что делать будем?

— Вопрос адресовался толстому.

— По всему выходит, что не брал гражданин ваш бумажник. Нехорошая ошибочка у вас вышла. С нанесением телесных, да ещё и при стольких свидетелях…

Человек-глыба сделал отсутствующее лицо и уставился куда-то в пол.

— Этот…

— Опер ткнул пальцем в фотографию, — этот виртуоз ваш лопатник увёл. Соможин Леонид Ефремович, кличка «Сом», он же «Скользкий». Три недели как откинулся, а у нас уже пять эпизодов. Мы его, конечно, закроем, попадётся когда-нибудь, вот только когда? Больной вопрос… Работать некому, работы тьма-тьмущая…

— А кошелёк?

— Толстый спросил, скорее, для проформы, видимо, просто не желая молчать.

— Его-то у него из корзины вынули. При свидетелях, всё как положено…

— Из корзины. При свидетелях. И деньги тоже у него нашлись? С переписанными номерами и явкой с повинной…

— Опер с невесёлой иронией оглядел человека-гору с головы до ног.

— Нет? И отпечатков пальчиков на кошелёчке, тоже, я уверен, не найдём. Скользкий всегда без подельников работает, так что и тут пристегнуть не к чему. Кстати, два из пяти случаев, не считая вашего, тоже с подобными приколами, вроде кошелёчка в корзину. Пустого, естественно… Это у него чувство юмора такое, специфическое.

Толстый зло выдохнул. Семёныч задумчиво смотрел в угол. Курмин грустно улыбнулся уголком рта.

— Короче, так!