Обращенные

— Я пошел к епископу. Я сидел в его кабинете и говорил, что у меня проблемы с одним ребенком из моего прихода. «Он просит денег?» Это был первый вопрос, который мне задали. И тут прежде, чем я успеваю сказать«нет», епископ выдвигает ящик. Это все, что я могу услышать — этот скрип, скрежет выдвигающегося ящика. Дерево, трущееся о дерево. Точно засов на адских вратах. Что бы там ни было, в этом ящике, я не могу на это смотреть. Голова у меня идет кругом. И когда я пытаюсь встать, меня начинает рвать. Прямо в корзину для бумаг, которая стоит в кабинете у епископа.

— Почему вы не покончили с собой?

— О, я пытался, — отец Джек смеется, но смех получается совершенно безрадостным. — Я пытался убить себя…  — пауза. — Я собирался сделать все в точности, как древние римляне. Зажег свечи, заполнил бадью теплой водой, выключил свет. Лезвия были уже готовы, и мои запястья уже занемели от анестезирующей мази. Понимаете, я хотел уйти, но я никогда не был большим поклонником боли. Я уже принял шесть таблеток аспирина, чтобы помешать крови свернуться, но не только. Из-за боли.

— И что случилось?

— Похоже, мой приход был не самым безопасным местом в отношении соседей, — отвечает отец Джек. — А может быть, если в доме весь вечер не горит ни одна лампочка, это воспринимается как приглашение.

— К вам кто-то залез?

— Залез, — подтверждает отец Джек. — Он решил, что я без сознания, и вызвал «Девять-один-один». Просто мелкий воришка. А не убийца. И… После этого я решил, что у Господа на меня другие планы.

— Но вы никогда не прикасались к Келли? — уточняю я.

— Никогда.

— И никогда не прикасались к другим детям?

Я спрашиваю просто для того, чтобы услышать подтверждение. Не знаю, почему, но я верю отцу Джеку. Я не склонен пересматривать его историю, как пересматривал историю Розы и ее матери-клоунессы. Он может лгать, чтобы выглядеть в моих глазах хорошим парнем. Но если такова его цель, ради чего он в самом начале знакомства начал рассказывать о своих наклонностях? Возможно, я глуп. Возможно, я наивен. А возможно, наивен мир, где имеет значение только одно: как оказаться под чьей-либо защитой.

— «АА», — произносит отец Джек, чтобы заполнить паузу. — Это ваш следующий вопрос, верно? Что я делал, как справлялся со своей невозможной тоской?

Я киваю.

— Для моей проблемы на самом деле нет «программы двенадцати шагов», поэтому я стал якобы алкоголиком, — говорит отец Джек. — На самом деле я и капли в рот не брал, когда ходил на эти встречи. Много-много встреч. Это действительно утешает — когда ты окружен страданием других. Я приходил на встречу, кто-нибудь терял самообладание и рыдал у меня за столом. После этого я шел домой счастливый, как моллюск. Это было их счастье, которого я не мог получить. Всякий раз, когда слишком многие начинали идти на поправку, когда они начинали приходить с рассказами о личных победах, а не трагедиях — тогда я знал, что пришло время найти новую группу.

Еще одно полено лопается, взметая новый сноп искр и пепла. Иуда вскидывает голову, озирается и снова ложится.

— Именно поэтому я все еще священник, — говорит отец Джек. — Исповедь. Я помешался на этих долгих списках каждодневных слабостей. На заботах людей, которые пытаются говорить, чтобы найти путь из ада.

Я улыбаюсь. Я рад слышать, что не являюсь для отца Джека единственным поставщиком опосредованных острых ощущений.

— Вот так, — он вздыхает. — Да, я по-настоящему рад за вас, Марти.

— Вы выглядите не слишком радостным.

Отец Джек отворачивается от огня, и я могу видеть утомленную ухмылку на его лице.

— Меня просто распирает от радости, — сообщает он самым невозмутимым, ничего не выражающим тоном, который я когда-либо у него слышал.

Потом возвращается в прежнее положение и тычет в огонь кочергой.

— А теперь уносите отсюда свою счастливую задницу, — говорит он, — пока я не попросил Иуду сделать вам из двух половинок четыре.

Глава 24

Мы просмотрели слишком много фильмов, в которых некто именует себя «вашим самым страшным кошмаром». Вот с чего все началось. Когда одна и та же фраза произносится одним и тем же тоном в тысячный раз, мы смотрим друг на друга и начинаем хихикать.

— Здрасти, — говорю я, не прекращая хихикать, и протягиваю ей руку. — Позвольте представиться. Я — ваш кошмар.

— Ты мой самый страшный кошмар? — тихо спрашивает Исузу.

— Почему бы и нет?

— Приятно познакомиться.

— Уверен, мне тоже.

После чего снова раздается хихиканье. Так родилась наша собственная шутка.

— Привет. Это я. Ваш самый страшный кошмар. Я дома.

Так я представляюсь, когда возвращаюсь домой — с работы, со свидания, без разницы. И Исузу бросается ко мне, где бы она ни находилась, быстро обнимает меня, а потом начинает рассказывать обо всех событиях, которые имели место в течение дня. О мухе, которую она преследовала по всей квартире больше часа; о том, чем теперь занимается Бобби Литтл в своей комнате; насколько она продвинулась в прочтении «Encyclopedia Vampirica».