Обращенные

Я вытаскиваю ключ, освобождаюсь и вхожу в гостиную. Эльфы, которые не спят, когда сплю я, очень неплохо потрудились. Вещи. Куда не кинешь взгляд, я вижу свои вещи, а рядом вещи других людей, спрятанные, сложенные, годами приберегаемые на случай дождливых дней. У меня был один ноутбук; теперь, если не ошибаюсь, их два. То же самое касается телевизоров с плоским экраном. Плазменные панели? Да, теперь их три. И кучи, кучи новых компакт-дисков, DVD, книг. Не меньше полудюжины светильников, призванных украсить интерьеры в различных стилях, и ни один из них я бы не выбрал. И консервные банки! Консервы, которых хватит на несколько собак, несколько котов и, по крайней мере, на одну паукообразную обезьяну. Все это громоздится, подобно пирамидам, у меня на кухне, на моем журнальном столике, на подушках обоих диванов — большого и маленького. Здесь же коробки со стиральным порошком, куски мыла — одни в упаковке, другие вскрытые, третьи еще склизкие, потому что были похищены из душевых кабинок.

А смертные девочки?

Кажется, девочка у меня по-прежнему одна. Она стоит тут же, среди всего этого добра. При виде меня она улыбается и запускает ручонку в коробку «Графа Чокулы». И моргает с набитым ртом — счастливый маленький домушник.

— Исузу? — говорю я, поплотнее закутываясь в свой купальный халат. — Откуда это все взялось?

Не переставая жевать, она указывает куда-то вниз.

— Внизу? — переспрашиваю я. — Ты все это взяла внизу?

Она кивает. Жует. Тянется за второй горсткой несвежего шоколада.

— И как это называется? — я потрясаю руками — жест мольбы, к которому я никогда не прибегаю при общении с равными себе.

Исузу сглатывает.

— «Пробежаться по магазинам», — отвечает она.

— «Пробежаться по магазинам»…  — повторяю я.

— «Посмотреть на витрины», — добавляет она.

И внезапно я это вижу — как наяву. Их. Исузу и ее мама, которые отправляются «пробежаться по магазинам», на Безумную Дневную Распродажу. Феджин и Ловкий Плут — вот кем предстают они, обчищающие дома вампиров и гастрономы под прикрытием солнечного света, с помощью кирпичей. И нельзя сказать, что они не имеют на это права.

— Исузу, — говорю я, изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие. — Мне еще жить с этими людьми.

— Они не люди, — возражает Исузу, и я могу только представить лекции ее мамочки, с которых, должно быть, все и начиналось. — Они вампиры.

— Как я?

Мой Ловкий Плут только пожимает плечами. Это пожатие плеч означает: «ага, уверена, как бы то ни было». Пожатие плеч, которое говорит, что это дело смертных, и я тут не при чем.

Возможно, идея с наручниками была не такой уж идиотской… в конечном счете. Я продолжаю не-убивать Исузу.

Это после того, как я запер ее в ванной. И после того, как я пошел вниз, чтобы уделить немного времени соседям с первого этажа, изображая потрясение и выражая сочувствие по поводу их выбитых окон и разграбленных квартир. «Как такое могло случиться?»

Это главное, что все они хотят знать. Я недоверчиво покачиваю головой, но не предлагаю никаких вариантов. Я достаточно насмотрелся полицейских сериалов, чтобы знать: если вы начинаете строить предположения, даже дураку будет ясно, что вы пытаетесь замести следы. Значит, никаких гипотез. Я просто взираю на зубчатые отверстия в зеркальных стеклах на их окнах и бормочу: «охренительно», с чем каждый в значительной степени согласен.

Кроме того, я знакомлюсь с местом преступления, как бы мимоходом отмечая, что Исузу не оставила никаких очевидных улик, а главное, не сделала ничего, что указывало бы на мою причастность к этому делу. И, конечно, ничто, за исключением выбора времени, не дает повода кричать «смертные!» К счастью, с таким же успехом можно было бы кричать«снежный человек». Следствие сосредоточится на попытке представить, каким образом некто умудрился обставить дело так, чтобы это можно было свалить на смертных.

Но, конечно, Исузу и ее мама не уникальны. Конечно, есть смертные, которые сбежали с «ферм», о которых знает каждый, но никто не говорит. Их нет.

Причины, по которым возможно существование ферм, по которым оно разрешено — обеспеченность клиентов, имеющих связи в высшем обществе. Но не только. Еще это строжайший контроль над продукцией. Лаборатории по производству биологического оружия не были и в половину столь активными сторонниками политики сдерживания, как фермы. Никто не покидает ферму, унося с собой свою легкую смертную закуску. Никто. Все происходит исключительно на месте и по предварительной договоренности. Вы приходите к ним. Вы пользуетесь их помещениями или их охотничьим заповедником. Потому что меньше всего мы нуждаемся в банде диких смертных, которые носятся по всей округе, ночью прячутся в норах, а днем роются в наших домах и выясняют, где и когда свести счеты с теми из нас, кого не смогли ограбить. Нет больше охотников на вампиров. Мы были там, сделали это. Победили. И меньше всего на свете хотим потерять наш с таким трудом завоеванный мир.