Обращенные

Значит, нет. Я только пощелкиваю языком, покачиваю головой и оставляю своих соседей ломать голову над тем, как Снежному человеку удалось скрыться с их добром. Вернувшись к себе в квартиру, я продолжаю не-убивать Исузу и устанавливаю некоторые дополнительные правила — что делать, а что не делать, когда живешь не в норе.

В конце концов, я начинаю разглядывать трофеи Исузу, как разглядывают мертвую птичку.

Пища для домашних любимцев еще пригодится. Все остальное — вещи, которые мне не нужны, которые мне не нравятся, но их вручили мне в качестве причудливого символа привязанности. Кот приносит хозяину дохлую крысу. Несомненно, до сих пор она ничего такого не делала, но теперь сделала, и я вынужден признать, что это добрый знак. Она благодарит меня. Она приносит мне подарки. Она рассматривает меня как сообщника — точно так же, как свою маму.

К сожалению, никакая гениальная мысль не приходит мне в голову, пока я не начинаю размышлять вслух о том, каким образом я мог бы наказать ее. Исузу выслушивает меня стойко, как настоящий солдат, но ее губы дрожат, и с этим она ничего не может поделать. Она закусывает губу, пытаясь удержать своими тупыми зубками, но бесполезно. И в один прекрасный момент…

Хорошо, каждый знает, что мускулы губы непосредственно связаны со слезными протоками. И ее глаза начинают блестеть, наполняются до краев и проливаются единственной бесценной слезой, которая улиткой сползает по щеке, чтобы быть пойманной уголком дрожащей губы, с которой все началось. Эта слеза — словно капля смазки в заевший механизм дрожащих мышц, которые начинаю дрожать еще сильнее, что порождает новые слезы. Сильнее дрожь, больше слез…

Я опять все сделал неправильно.

Я прибегаю к успокоительным призывам типа «ничто не должно выйти за пределы этих стен», которые могут оказаться ужасней, чем более громкий ор, особенно для того, к кому эти призывы обращены. И — раз! Я понимаю, что вижу ситуацию неправильно. До меня доходит: все это — все это — происходит не потому, что Исузу — маленькая смертная вампироненавистница. Или малолетняя преступница. Это даже не скрытая попытка стравить меня с соседями и, возможно, добиться моего ареста. Нет. Это потому, что мой свет, мой единственный свет, пытается сообщить мне, дорогому, как сильно он любит меня. Я так думаю. Я надеюсь.

Возможно, «любит» — это слишком сильно сказано. Возможно, уместнее было бы говорить о«симпатии». Но определенно не о «ненависти».

Вот что это такое. Это потому, что Исузу совершенно не склонна ненавидеть меня до мозга костей. И это — надо признать — уже кое-что.

В итоге я прекращаю орать. И начинаю срочно выбираться на ровную дорогу, которая кратчайшим путем уведет меня от разноса, который я только что учинил. Если бы все это случилось до Великого Сальто-Мортале, это был бы путь в магазин игрушек, причем мы отправились бы туда со следующим ударом моего повинного сердца. Если бы это случилось тогда, из магазина игрушек мы отправились бы в кафе-мороженое, в кондитерскую и, независимо от этого, в ресторан быстрого питания, где подают самое мерзкое, самое сальное дерьмо, которое при любых других обстоятельствах запрещено. Вот что я сделал бы, случись все это прежде. Но это случилось теперь. Новый мир — не старый мир, и он не приспособлен для того, чтобы помогать плохим родителям — или не-родителям — заглаживать свою вину.

И как я благодарен Господу, что моих собственных родителей нет рядом, чтобы увидеть, как я все испортил! И еще мне приходит в голову, что мама Исузу, похоже, была далека от совершенства. Она должна была совершать ошибки и, соответственно, должна была знать, что делать в таких случаях. Я вспоминаю нору, Алтарь Шоколада и прикидываю, сколько это стоит в сникерсном эквиваленте.

Значит, пусть назовет цену. После извинения, конечно.

— Исузу, — говорю я, позволяя себе восстановить нормальную громкость голоса и нормальный тембр.

Она все равно вздрагивает. Проливает еще несколько капель в механизм своих губных мышц.

— Я извиняюсь, — говорю я. — Я…

Спятил? Охренел?

— … Я был не в себе.

Исузу с сопением втягивает воздух. Она слушает. Ждет.

— Я тебя не понял, — говорю я. — Я думал, что ты плохая девочка. Но я знаю, ты старалась быть хорошей девочкой и мне очень стыдно, что я орал на тебя. Я извиняюсь. Честное пречестное слово.

Исузу устремляет взгляд на свои ботинки, но прежде чем она успевает это сделать, я ловлю тень улыбки. И на долю секунды у меня возникает ощущение что я контролирую ситуацию. Я чувствую себя так, словно из объекта психологического исследования превратился в исследователя. Но подавляю это чувство и иду дальше.

— Разве у твоей мамы никогда такого не случалось?

Исузу поднимает глаза.

— У нее не случалось, что она делала что-то не так, а потом кричала, что этого не делала?