Обращенные

Был я, живущий в то время в родном штате Генри Форда, отца массового производства. То, в чем нуждались Доброжелательные Вампиры, то, что позволяло изменить масштабы обращения, перейти от единиц к сотням.

Я устроился на работу в местный банк крови и плазмы и стал вливать немного себя в каждую пинту.

Я просто не все продумал. Я выжил, не имея наставника-вампира — неужели они не выживут? Похоже, я преспокойно забыл, что присутствовал при своем превращении в вампира, был не только доказательством, но и свидетелем. Мне позволили присутствовать на вечеринке и даже сказали «bonjour». Я преспокойно забыл о нашей маленькой игре в шарады при вспышках минометного огня в самый разгар Второй мировой войны. Конечно, у меня не было наставника, но самые основные сведения были мне переданы — вместе с тем, что находится в нашей крови и делает нас такими, какие мы есть.

Помню, как проснулся в ночь премьеры моей «блестящей идеи». Воздух был наполнен вонью самовоспламенившейся плоти гемофиликов, дымящихся больниц и жилых домов. Где-то вдалеке стенали сирены. На лужайках и тротуарах — выжженные силуэты лежащих тел. Городские мусоровозы, вынужденные работать сверхурочно, воют и бибикают, увозя остатки костей.

Все телевизоры во всех барах, забегаловках и универмагах настроены на каналы новостей, некоторые показывают исключительно горячие репортажи — вернее, горящие. Выбросы пламени, показанные в режиме замедленной съемки, крупным планом, с цифровой раскадровкой, с помощью которой пытаются точно установить точку воспламенения. Это дым — или просто тень? По другому каналу опрашивают очевидцев и друзей, показывают лица в профиль, загорелые с одной стороны и бледные с другой, или снимают бинты, чтобы показать покрытые волдырями ладони. Вот они — те, кто задержался на солнце чуть дольше положенного.

Каждый думает, что наступил конец света. Предполагается, что так оно и есть, но я понял ситуацию неправильно.

Еще один канал проводит уличный опрос, и я узнаю несколько знакомых лиц… несколько знакомых физиономий, обладатели которых с трудом пытаются скрыть злорадную улыбку.

— Ужасно, — говорят они, покачивая своими молочно-белыми головами и опуская козырьки своих бейсболок… чтобы никто не заметил черные, сплошь черные глаза. — Просто ужасно.

Они разговаривают, по-рыбьи держа губы бантиком, не желая показывать клыки.

Никто не связывает это с кровью. Никто, кроме этих целующих воздух рыб, моих недоброжелательных братьев. СМИ смертных все еще надрываются, лепеча о конце света, инопланетянах и террористах. К счастью для вампиров вроде меня, преступление уничтожило все доказательства, но рано или поздно нам все равно пришлось бы выйти из тени.

План сначала состоял в том, чтобы «выйти из чулана» только после того, как среди нас появится кто-то, кто будет нам выгоден. Но маленькие кретины поставили всю затею под угрозу. Вместо того чтобы сделать«последний шаг» к успеху, мы — совершенно неожиданно — оказались в шаге к полному краху и уничтожению.

Само собой разумеется, меня вызывают на разговор. Мне советуют: «Ограничься стриптизершами, Марти». «Пусть работают по одной шее за раз». «Они должны быть просто орудием», напоминают мне. «Им надо знать правила».

Я киваю. Я соглашаюсь. Я клянусь, что я добьюсь большего успеха.

А потом брожу кругами, время от времени натыкаясь на предметы. Плачу без причины. Слоняюсь с потерянным видом. Хожу по стрип-клубам, но не для того, чтобы производить вампиров. Я иду туда ради шума, ради того, чтобы отвлечься. Чтобы поплакаться кому-то в жилетку.

— Почему ты плачешь? — спрашивает меня однажды ночью стриптизерша, пока смертная.

И тогда я вижу ее. Вот он, поворотный момент. Правда, пока я об этом не знаю. Я даже не знаю, кто она за пределами стрип-клуба — слишком бледная для смертного, слишком татуированная, чтобы нравиться мне.

— Марти, — представляюсь я, без интереса, просто чтобы не показаться невежливым.

— Лиззи, — отвечает она, опуская на стул свою костлявую задницу. — Сестра Папы Римского.

Я смеюсь вопреки своей хандре. Она не смеется.

Потому что это не шутка. Она — действительно сестра Папы Римского. Младшая. Они выросли в большой старомодной католической семье, которая не собиралась попасть в ад ради того, чтобы использовать средства контрацепции. Около дюжины отпрысков, плюс-минус, основная часть все еще живет в Детройте, а лучший из них — поселился в Ватикане и носит такую забавную шляпу. Она — позор семьи, героинщица, шатающаяся по улицам Детройта. Сначала немного стриптиза, затем немного проституции, затем маленькая смерть, когда придет время платить по счетам. В двадцать шесть — весьма почтенный возраст — она обнаружила у себя СПИД, который сейчас пожирает ее клетки. На тот момент, когда я встретил ее, она возвратилась в стрип-клуб, надеясь заработать хотя бы на похороны.

После того, что сказала эта женщина… о чем мне плакать?

«Эй, Питти-Свитти! Это Лиззи. У меня едет крыша. Звякни мне на трубку».