Один вечер

Рон бросил её.

Обида, горечь, стыд сплелись в один жёсткий, колючий комок. Он рос внутри, разрывал лёгкие, пожирал сердце, прорывался наружу — тягостный, жаркий. Гермиона прикрыла рот ладонью, будто в том, что она готова заплакать, было что-то постыдное; будто ей надавали заслуженных пощёчин и сказали, чтобы не смела выть. Но на глазах вдруг выступила горячая влага, и бороться стало бесполезно, только спрятать, утаить эти преступные слёзы. Тело пробила дрожь, Гермиона в отчаянии сжалась, подобрав ноги, и зарыдала.

Гарри сел рядом и положил руку ей на плечо.

Гермиона отвернулась: зачем он здесь? Только не сейчас. Пусть исчезнет.

— Гермиона, — тихо позвал Гарри.

— Уйди, — едва сумела проговорить она сквозь плач.

Он посидел немного, потом встал. От этого почему-то стало ещё горше, и новые рыдания сотрясли тело.

Гарри вдруг опустился рядом и твёрдо сказал:

— Я не уйду.

— Уходи! — она снова отвернулась, уткнувшись в спинку дивана.

— Нет.

Что ему нужно? Стать свидетелем её позора? Её слабости и стыда? Боже, что теперь будет?

— Гермиона, — вновь позвал Гарри.

Да что?! Исчезни, растворись, уйди!

Рыдания не давали ей произнести ни слова, обжигали, рвали изнутри.

Гарри прикоснулся к её спине.

Это невыносимо, невыносимо! Бежать отсюда подальше!

Гермиона вскочила, Гарри тоже поднялся и схватил её за плечи. Она потянулась за палочкой, но Гарри поймал её руку и сжал в своей ладони.

— Отпусти! — потребовала она.

— Нет.

— Отпусти немедленно, дурак! — вырвалось у неё сквозь слёзы.

Он ослабил хватку, но руку не отпустил, лишь прижал к своей груди. Гермиона почувствовала быстрое биение его сердца.

— Не уходи, — тихо попросил Гарри.

Боже, почему всё так сложно и тяжело? Это просто сумасшествие какое-то! Внутри ломит, будто там что-то лопнуло и кровоточит, сделав её чертовски уязвимой.

Гарри обнял Гермиону и прижал к себе. Надо было оттолкнуть его, но мерзкая нарастающая слабость вдруг парализовала, и Гермиона смогла лишь приткнуться к его груди. Слёзы бессилия снова брызнули из глаз.

Гарри ласково погладил её по голове.

— Я с тобой, — прошептал он.

Нужно ли ей это?

Гермиона прерывисто вздохнула.

— Иди сюда. — Гарри сел и посадил её к себе на колени, приобняв за шею, как маленькую.

Когда-то давно Гермионе приснился необычный сон: она сидит на коленях у ангела, и тот утешает её, плачущую от каких-то своих детских обид, — большой, могучий, с белоснежными крыльями. После она позабыла его лицо, но ощущение теплоты и заботы осталось в памяти навсегда. Однако ей никогда не пришло бы в голову представить на его месте Гарри. Да уж, хорош ангел — всю ночь занимался с ней любовью.

Гарри прижал её к своей груди и стал мягко гладить по голове, словно Гермиона и впрямь была малышкой.

— Мы переживём, — сказал он.

Для чего все эти слова? Они нисколько не утешают.

— Мы всё переживём, — повторил Гарри.

Мы? Когда вдруг стало «мы», и кто это решил?

Гермиона хотела потребовать объяснений, но внезапно почувствовала, как отяжелели веки.

— Т-с-с, — услышала она и заметила, что Гарри взмахнул палочкой.

Это Сонные чары! Зачем? Она не… Спасительная дрёма окутала разум, стало вдруг спокойно и легко.

Гермиона проснулась в тёмной спальне. Снизу доносились странные звуки, словно двигали что-то тяжёлое.

Она вскочила и раздвинула портьеры — тусклое осеннее солнце набирало цвет. Похоже, она проспала всего каких-то полчаса, однако чувствовала себя гораздо лучше, если не считать душевных ран. При мысли о Роне на глаза навернулись слёзы. Что же она натворила?

Однако рыданиями горю не поможешь, надо жить дальше. Гермиона вытерла лицо и стала приводить в порядок волосы. На прикроватной тумбе стояло старинное зеркало. Гермиона поморщилась, глядя на своё отражение. Бесстыдница! — так сказала бы бабушка, если бы узнала про случившееся. Что ты делала этой ночью, а? Отдавалась чужому мужчине с упоением и страстью, в то время как твой любимый рисковал жизнью. Как посмела? Бесстыдница! Бесстыдница!

Внизу вновь раздался резкий звук, потом стук: видимо, забивали гвоздь. Надо уходить отсюда. Вернуться в Хогвартс и подумать, как всё исправить. Если, конечно, удастся хоть что-нибудь исправить.

Гермиона спустилась вниз и осмотрелась: в гостиной почти ничто не напоминало о погроме, учинённом Роном, кроме чёрной дыры, зияющей в диване. Гарри вешал карниз, стоя на подоконнике, и не заметил Гермиону. Она задержала на нём взгляд, вспоминая, какие мускулы скрываются под этой заношенной футболкой и лёгкими летними брюками, слегка обтрёпанными по краям. Став самостоятельным, Гарри сохранил верность своему старому гардеробу и, кажется, почти не изменился, остался всё тем же простым и понятным Гарри, но теперь в нём есть странная, необъяснимая притягательность и уверенность в себе.

Как она про него подумала? Чужой мужчина? Но разве Гарри ей чужой? Он никогда не был чужим, он был другом!

Другом, с которым она имела неосторожность переспать.

Глупая нерпа. Взяла и всё испортила.

Гарри обернулся на неё и радостно кивнул.