Одиночество

Я улыбаюсь, ведь скажи я кому-нибудь, что Снейп может быть нежным, как меня сразу же упекут в Мунго. Однако правду некуда девать — Северус действительно был очень ласковым со мной. Таким, словно я был ему дорог, и он изо всех сил старался, чтобы мне было хорошо. Я рад, что он оказался геем. С этим мне просто очень сильно повезло. Если бы он не поцеловал меня на берегу лесного озера, я даже не задумался бы о возможной близости с ним и никогда не узнал бы, какими чувственными могут быть прикосновения его губ, когда он целует мою спину, живот, когда обхватывает ими мой член. Лежу и тупо улыбаюсь, подтверждая мнение Снейпа о моем неистребимом идиотизме. Разве возможно вести себя по-другому, когда осознаешь, что самый саркастичный и желчный профессор Хогвартса сосал твой член и получал от этого процесса явное удовольствие? Я благодарен мадам Помфри, которая накачала меня столькими успокаивающими зельями для постепенного восстановления моей магической силы, что даже воспоминания об интимных поцелуях Северуса не приводят мой член в боевую готовность. Не то мне пришлось бы все время мучиться от возбуждения, ведь я почти постоянно думаю о Северусе и о нашей с ним ночи. А что поделать? Мне только восемнадцать. Во мне бушуют гормоны. По крайней мере, должны бушевать, если верить умным книжкам. Мой специфический сексуальный интерес, я имею в виду то, что меня привлекают мужские тела, не дает мне большой свободы в выборе партнера для секса. Так что Северус для меня ценен теперь особенным качеством — он гей. И это не говоря о том, что он был со мной в то время, когда я делал шаг за грань, шаг к смерти. Он по-настоящему был со мной, не просто находился рядом, не оставался холодным наблюдателем — я чувствовал его поддержку до самого последнего мгновения, и он был тем, кто встретил меня в этом мире, когда я вернулся. Может быть, я все это просто нафантазировал, но я именно так все и воспринимаю сейчас.

Размышляя о своей неудавшейся смерти, я вдруг осознаю, что больше не чувствую внутри себя пустоты. Видимо, она вытекла из меня вместе с осколком души Волдеморта. Крестражи! Память о прошлом почему-то действует избирательно, предпочитая кое о чем не напоминать подольше. От мгновения, когда я узнал, что представляю собой живой крестраж, и до того, как упал в бездну, сраженный Авадой, прошло всего несколько часов, и я не успел еще свыкнуться с мыслью, что являюсь далеко не самым обычным человеком. Возможно, именно это и сыграло роль в том, что вспоминаю я о своем незавидном положении только на третий день пребывания в Больничном крыле. Мое сердце начинает биться с удвоенной скоростью, и колдомедицинские следящие чары, которыми меня опутала мадам Помфри, вызывают ее к моей постели. Я не в состоянии ей объяснить, почему мое сердце колотится, как у испуганной овсянки в руках птицелова. Обеспокоенная моим состоянием, мадам Помфри вызывает Снейпа. Он, в наглухо застегнутых под самый подбородок черных одеждах, кажется мне вестником беды. Я осознаю, что мои страхи играют со мной в нечестные игры, но ничего не могу с собой поделать и перепугано заглядываю Снейпу в глаза, пытаясь задать единственный вопрос, который меня сейчас мучает — я на самом деле уже не крестраж Волдеморта? Не знаю, что видит в моем взгляде Снейп, может быть, страх, ужас или трусливое желание спрятаться от действительности, но он понимает, что меня так волнует.

— С ним все в порядке, Поппи, — говорит он, обращаясь к мадам Помфри, тем временем выразительно глядя мне в глаза и показывая, что я зря переживаю. — Мистер Поттер специально пытается доказать тебе, что ему еще нездоровится, потому что не хочет общаться с Ритой Скитер и с двумя дюжинами репортеров из других изданий, — голос Снейпа язвительный, насмешливый и колючий, но я слышу в его тоне подшучивание и убежденность, что все отныне будет хорошо. И даже, возможно, он таким незамысловатым способом предупреждает, что ожидает меня за дверями Больничного крыла.

На следующий день приходят Рон и Гермиона. Они искренне рады видеть меня живым и даже не пытаются скрыть слез счастья, заставляя и меня смахнуть пару соленых капель со своих ресниц. Конечно же, мне приходится выслушать длинную лекцию о том, что с друзьями так не поступают, что я был обязан их предупредить, потому что секретов от друзей не должно быть, и так далее, и тому подобное. Только вот я не чувствую больше необходимости делиться с ними абсолютно всем — не историей Северуса, это уж точно. Я пользуюсь случаем и прошу их рассказать подробности о том, как же я победил Волдеморта, потому что помню об этом смутно. Гермиона снова плачет, когда я говорю, что не видел его смерти и, поясняя свои слова, вкратце описываю, как попал в Малфой-мэнор. Само собой, я опускаю в своем повествовании все, что считаю слишком личным. Мои отношения с Северусом не касаются больше никого, кроме нас с ним. Рон знакомит меня с версией, которую они прочли в газетах.